5
Только отпустив свои чувства я стал понимать каким жалким идиотом был в её глазах. Я пытался что-то требовать, вымаливать, но по факту был жалок и смешон.
Я пришёл среди ночи, пьяный и пытался понять, выпытать у неё, валяться в ногах и просить, чтобы она меня простила и мы снова были вместе. Она долго молчала, кивая и слушала мой пьяный бред. Своими ледяными глазами она смотрела мимо меня, будто меня вовсе не было, впрочем, так, наверное, для неё в тот момент и было.
Страшно осознавать, что все сказанные тобой слова и приведённые доводы просто разлетались в пространстве и никакие слова не могли бы ничего изменить, никакие поступки, когда ты женщине просто становишься неинтересен и один только твой вид её ввергает в уныние, не говоря уже про голос, про слова от которых её тошнит.
Трудно это осознавать, тем более принять, поверить в то, что женщина, которую ты любил, смотрит мимо тебя и не говорит не слова, лишь бы не зацепиться словами и отсчитывает время, когда ты выговоришься и просто свалишь в ночь. Растворишься в этой ноябрьской хмари. Навсегда исчезнешь из её жизни.
Очень трудно осознавать, что ты любил и думал, что это взаимно и навсегда, строил уже какие-то планы разыгрывал какие-то партии, выстраивал воздушные замки, и не видел очевидных вещей, что ты для неё был лишь очередным парнем, с которым просто круто проводить время, а потом ты стал токсичен со своей назойливой игрой в любовь. Так часто бывает, ты любишь, а тебя нет. И ты ослепленный этой любовью просто принимаешь за любовь взаимную симпатию.
Ты упустил момент, когда нужно было остановится и трезво на все взглянуть и тогда возможно не было бы этого пьяного разговора и ты не шёл бы прибитый её молчанием и леденящим презрительным взглядом под хлопьями снега, который ещё совсем недавно был дождём.
6
Всё рушилось, медленно превращалось в тлен. Только я этого замечать не хотел. Не желал видеть то, что было на самом деле, а на самом деле уже ничего не было. Я просто не мог обозреть ту пустоту, которая уже порядочное время образовалась между нами. Мы всё реже виделись и всё больше ругались…
Был день рожденья Вадика Покровского, врача с нашей подстанции. И она там естественно была, а вот меня никто не звал, но, как водится, я заявился вместе с Воробьём, с которым мы ещё заранее немного разогрелись дешманским портвейном.
Хоть я знал там практически всех, всё равно был чужеродным элементом и сильно выделялся. Она не подходила ко мне и старалась вообще держаться подальше. Она избегала моих взглядов, отворачивалась, когда на них натыкалась.
Заряженный ранее портвейн явно пошел не во благо. Я налегал на водку и быстро пьянел. Воробей тоже уже накидался, его вырвало на ковёр в детской и Вадик уложил его спать на полу в кухне, под батареей. Следующим около Воробья на расстеленном покрывале определённо должен был оказаться я. Однако всё случилось несколько иначе.
Она тоже налегала на алкоголь и вела себя достаточно раскрепощенно и даже нарочито пыталась всем что-то доказать. Потом она танцевала с Лёхой Соколовым, и этот очкастый гном мял её как хотел, и она улыбалась ему, она знала, что я смотрю и знала, что кровь в неправильной пропорции с алкоголем закипает у меня в жилах. И я знал, что уже совершенно определённо ничем хорошим этот вечер закончиться уже не мог.
Потом она с ним ушла на балкон курить и я видел сквозь стекло, как они целовались. Вадик подсевший ко мне с пузырем водки пытался что-то говорить ободряющее и он наверняка не мог знать, что бомба у меня внутри уже запущена и осталось только дождаться, когда закончится обратный отсчёт. Он положил мне руку на плечо и смеясь говорил, что всё проходит и любовь тоже, и что вообще все бабы они такие… Я не слушал его я просто молча пил и смотрел, как они целовались там на балконе. Они вышли счастливые, они улыбались, и я уже еле себя сдерживал. Водка, кислой рыготой толкалась в глотке ища выход, но я запихивал её внутрь не давая вырваться наружу.
Закончилась“Take on me” A-Ha и Вадик включил the Prodigy “No Good”. И понеслось - все в диком угаре начали биться в припадках, которые смутно можно было определить как танцы. Он держал её за задницу, видел как его лапа скользнула по ее груди и они вновь поцеловались. Она была красива и счастлива пусть и нарочито, но это была её улыбка, её блеск глаз… После the Prodigy никогда не случалось ничего хорошего. Никогда и нигде…
Водка наконец-то затмила остатки разума, как только закончилась “No Good” я уже ничего не соображал. Я хорошо помнил, как зарядил Соколову прямо в нос, как его очки упали на пол, и я на них наступил. Из носа хлынула кровь. Вторым ударом в ухо я сбил его с ног… Она верещала, в её глазах был ужас и отвращение, она ненавидела меня. Это ещё больше меня бесило.
Тут Вадим встал между мной и лежащим Соколовым, которого я хотел уже втоптать в паркет, который и так был залит кровью. Только вот боль и бешенство внутри меня искали выход. Я зарядил с левой Вадиму по скуле, тот отшатнулся, но не упал. Сзади на меня кто-то прыгнул с диким криком, которого я перекинул через себя и потеряв равновесие завалился на пол рядом с ним. Я попытался встать, но Вадим мощным ударом ногой уложил меня в глубокий нокаут.
Проснулся я ночью у Вадима на кухне рядом с Воробьём под батареей. От Воробья пахло перегаром и блевотой. Голова моя раскалывалась. Ночь стояла тихая и безлунная. Я открыл окно и закурил. Я ненавидел себя за слабость, за глупость и за все то, что я натворил. На кухню тихо вошёл Вадим. Ничего не говоря он достал из моей пачки сигарету и тоже закурил. Так мы молча курили, смотрели на двор, которой утопал в зелени. Тишину этой летней ночи прерывал лишь мерный храп Воробья.
7
Самые поганые вызовы — это мужик лет сорока-пятидесяти и без сознания. Я не имею точной статистики, но чаще всего - это жопа. Не знаю почему, но это или уже труп или реанимация. И то и другое такое себе удовольствие. Лето отгремело и осень раскрасила листья. Я лежу в Газели и дремлю. Рабочая смена катится к концу.
Воробей и Юля ушли на вызов. Воробей был смурной, потел больше обычного и постоянно поправлял сползающие на нос очки, а это верный признак того, что будет жопа. На такие вещи чуйка у него отменная. С Юлей за весь день мы не перекинулись ни словом. Напрасно я, наверное, ждал что её отпустит, просто нужно осознать, что всё, что между нами было то немногое оно закончилось и что я просто придумал себе эту огромную любовь. По радио поёт Брайан Ферри песню из фильма Девять с половиной недель. Я закрываю глаза и вспоминаю, как она орала подо мной, билась, как цеплялась ногтями мне в спину.
Послышались крики, приближающаяся суета и я понял, что чуйка Воробья не подвела. На мягких носилках тащили здоровенного мужика без сознания. Воробей с красной рожей подбежал ко мне.
- Давай выкатывай носилки, там пиздец, инфаркт, сейчас в Склиф полетим…
Выкатывая носилки и помогая затащить на них мужика мой навигатор в голове уже прокладывал маршрут до проспекта Мира от этого дома затерянного в Дорогомиловских дворах. Когда я закатил носилки и уже захлопывал дверки, Она коснулась слегка моего рукава. Взгляд у неё был спокойный и по-прежнему холодный, однако что-то в нём уже было несколько иным.
- Потом обо всём поговорим, - сказала она, глядя на меня, - а сейчас давай его побыстрей доставим до приёмника.
В ответ я лишь качнул головой и прыгнул за баранку. Не знаю, что это было с её стороны Она никогда не была пугливой и чтобы не произошло сохраняла присутствие духа в отличие скажем от того же Воробья. Или она всерьёз думала, что я угроблю мужика и поеду как-нибудь медленней, чтобы только ей назло? Впрочем, размышлять об этом совершенно не было времени. Я выключил радио, врубил сирену и со светомузыкой начал выруливать из плотно заставленного автомобилями двора.
В вечерний час пик Садовое кольцо конечно забито под завязку, особенно в районе Смоленки и дальше за ней к Кудринской площади, где шпилем своим дырявит седое небо высотка. Однако разрезая потоки и лавируя между офигевших автомобилистов, я стараюсь вырваться на простор, который будет за Триумфальной площадью.
Я стараюсь не думать ни о ней, ни о пыхтящем рядом Воробье и ни о том мужике, который возможно так и не придя в себя тихо отойдёт у меня в машине под вой сирены. Просто его душа отделиться от тела и здесь где-то перед тем самым домом на большой Садовой, где была нехорошая квартира, куда Булгаков поместил Воланда и его свиту, отлетит в мир иной. И до Склифа мы довезём уже бесполезную мясную оболочку, просто футляр, в котором больше ничего нет. Любая остановка, любой идиот, торчащий в телефоне или решивший играть в справедливость может стоить этому человеку жизни сейчас.
Как я и думал за Триумфальной площадью было свободно и там есть место для маневра. Я пролетаю на красный и резко выкручиваю руль влево уворачиваясь от лобового столкновения. Воробей, уцепившись за ручку, напряженно пыхтит и вполголоса матерится. Она едва не грохнулась на пол и только в последний момент успела за что-то ухватиться, на голову ей упал чемодан с небулайзером, но она не проронила не звука.
В ворота Склифа мы влетаем на всех парах. Если мы и привезли этого товарища мёртвым, то я знаю, что сделал всё, что мог и нигде не схалтурил и по крайней мере перед собой я чист и перед ней, наверное, тоже. Я выкатил носилки и дальше Юля с Воробьём покатили его в реанимацию.
Как-то резко стемнело, впрочем, уже осень, стало холодно. Я курил стоя за углом приёмника и смотрел на проклевывающиеся звезды. Дышать было легко и свободно, как будто я скинул со спины тяжеленный мешок, который тащил в горку и теперь никак не мог отдышаться.
За первой сигаретой последовала вторая. Я вспомнил нетленную мелодию Брайана Ферри и вспомнил фильм с молодыми Микки Рурком и Ким Бейсингер, и подумал, что всё в этой жизни рано или поздно заканчивается, любая любовь, даже самая невероятная. У каждых отношений есть свой срок, вот и наши девять с половиной недель подошли к концу и это было круто. Как ни крути я любил её и она любила меня. Кто-то за всю жизнь не может испытать этого прекрасного чувства.
Вышел совсем осунувшийся Воробей и стрельнул у меня сигарету. Он курил молча, я его ни о чём не спрашивал. Да и к чему, сам расскажет если захочет. Глаза за его окулярами стали совсем тусклыми. Потом вышла она и тоже стрельнула у меня сигарету, молча закурила. Так мы и стояли втроём какое-то время во дворе Склифа, вглядываясь в осенние сумерки и молча выпуская дым в московское небо. Потом сели в Газель и покатили в сторону подстанции…
8
Зима потихоньку стала подползать, наметая на улицы снег. Делая московские дворы похожими на праздничные открытки. Ноябрь заканчивается и скоро декабрь, скоро Новый год. Ещё один год будет вычеркнут из нашей жизни и только одному создателю известно сколько вот таких ноябрьских вечеров мне останется.
Ночная смена только началась, и я стою на улице около машины и курю, смотрю как неторопливо с неба падают робкие снежинки. Запрокинув голову вверх я смотрю как они кружатся в свете уличного фонаря который сутуло склонился надо мной.
В морозном воздухе повисает сладковатый запах солярки. Из колонок в кабине еле слышится незамысловатая песенка группы Браво “Этот город самый лучший город на земле…” Ложащиеся на мою форму снежинки почти моментально таят. Докурив я запрыгиваю в кабину, которая уже хорошо нагрелась и тот мир тронутый зимним тленом остается снаружи и кажется уже совсем нереальным.
Первой выходит Юля, она кутается в синий пуховик с крестом на спине, который ей немного великоват и делает её похожей на колобка. Она смотрит на меня сидящего за баранкой и улыбаясь машет мне из того сумрачного мира который там, за лобовым стеклом. Она распахивает переднюю дверь, впуская прохладу и ворох снежинок, садится рядом со мной.
- Привет! – она чмокает меня в щёку.
- Привет!
- Ну что, ты готов к труду и обороне?
- А есть варианты?
Она улыбается и отрицательно крутит головой.
- Где Воробей? - спрашиваю я.
- Обоссался, наверное, - отвечает она, пожимая плечами.
И действительно Воробей выбежал из подстанции в одной руке таща оранжевый чемодан, другой поправляя штаны. Мы с ней дружно засмеялись. Воробей кряхтя вполз в салон.
- Чо там, куда едем? – спросил он, прикуривая.
- Метро Парк Культуры, двадцать лет, девочка, второй день болезненные месячные…
Я включаю люстру и синие блики начинают прыгать по стенам, выруливаю на Дорогомиловскую и мимо уже нарядно одетого Европейского еду в сторону Садового кольца. Юля тоже закуривает, выпуская дым в чуть приоткрытое окно. По радио Саша Васильев затянул “Орбит без сахара”. Она сделала погромче и вполголоса начала подпевать…