Первой заподозрила не то моя аптечка. Тест на беременность лежал рядом с коробкой антибиотиков, которые мне выписал гинеколог. Две заветные полоски — и горсть таблеток от инфекции, которую я не могла понять, откуда получила. Мир, еще вчера такой устойчивый, закачался.
— Поздравляю, Алина, вы беременны, примерно 12 недель, — врач улыбалась. Потом ее лицо стало профессионально-нейтральным. — Но есть нюансы. Обнаружена инфекция. Нужно срочно пролечить, это опасно для плода. Слово «инфекция» повисло в воздухе моего идеального дома, который мы с Максимом строили три года. Оно было липким, грязным, чужим. Как и взгляд моей свекрови, Галины Петровны, когда я, бледная, принесла ей УЗИ-снимок. — Внучка! Наконец-то! — она сияла. Пока я не добавила, дрожащим голосом, про лечение.
Ее сияние погасло,будто кто-то выключил рубильник.
—Какая еще инфекция? — ее голос стал ледяным. — Откуда? Ты что, Алина, пока мой сын вкалывал на трех работах, гуляла? Меня будто облили кипятком.
—Мама, что вы! Я…
—Не я вам мама! — рявкнула она. — Я знаю ваше поколение! Стримы, флирт в этих ваших контактах! Максим — золотой человек, а вы… вы! Я позвонила Максиму, рыдая в трубку. Он примчался через час. Я ждала поддержки, объятий, хоть слова. Он вошел, снял пальто и спросил, глядя в телефон:
—Ну, чего развели тут истерику? Беременным нельзя нервничать. Галина Петровна тут же набросилась:
—Сынок, она сама призналась! Какая-то дрянь у нее! Говорит, не знает, откуда! Максим медленно поднял на меня глаза. В них не было ни удивления, ни гнева. Была… скука.
—А, — сказал он. — Это. Ну, дело-то житейское. Попей таблетки, и все пройдет. Нечего тут драму разводить. У меня перехватило дыхание. «Дело житейское». Его равнодушие ударило сильнее истерики свекрови.
—Максим… откуда? — прошептала я.
Он пожал плечами,отводя взгляд.
—Ну, ты же беременная была. А мне надо. Мужик я или нет? Не превращаться же мне в брата милосердия на девять месяцев. Делов-то… Комната поплыла. Его оправдание было таким чудовищным, таким циничным, что мозг отказывался его обрабатывать. Он изменил. Он принес заразу. Он заразил меня и нашего еще не родившегося ребенка. И он говорил об этом так, будто сообщал, что купил не тот сорт хлеба.
— Как ты мог? — голос мой был тихим и разорванным. — Я ношу твоего ребенка!
—И что? — он наконец оторвался от телефона, его раздражило мое нытье. — Я тебе цветы не ношу, что ли? Квартиру подарил? А тут какая-то ерунда. Не смертельно же. В ту ночь у меня началось кровотечение. Острая, режущая боль и живот, и в сердце. «Скорая», госпитализация, уколы, капельницы. Я лежала, глядя в белый больничный потолок, и умоляла Бога, вселенных, кого угодно, сохранить моего малыша. Через мою палату проходила Галина Петровна. Она не подошла. Стояла в дверях и говорила моей маме: «Сама виновата. Довела сына, вот он и ходил на сторону. А теперь еще и ребеночка подвела». Ребенка я потеряла на третьи сутки. Проснулась от звенящей тишины в палате и поняла — его больше нет. Пустота. Вселенская, черная пустота. Максим пришел на следующий день. От него пахло дорогим кофе и его привычным одеколоном. Он сел на стул рядом с койкой.
—Ну что, отошла? — спросил он, глядя на меня пустыми глазами.
Я не ответила.Я просто смотрела на него, превратившись в один сплошной, немой крик.
—Ладно, не делай такое лицо, — он вздохнул, как уставший от капризов ребенок. — Ничего страшного не случилось. Ребенка нового заделаем. Только вот… — он понизил голос, доверительно. — Я тебя прошу, давай ты будешь предохраняться своими таблетками, а? А то я презиков не люблю. Нечего страшного, правда? Восстановишься, и всё у нас будет хорошо. В этот момент во мне что-то щелкнуло. Огромный, ржавый замок на двери, за которой я хранила всю свою боль, всю любовь, все надежды. И этот замок с грохотом разломился пополам. Боль ушла. Ее место занял холодный, чистый, обезличенный гнев. Стальной стержень, пронзивший меня с головы до ног. Я медленно подняла на него глаза. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которую он так любил — мягкой, доброй.
—Хорошо, Макс, — сказала я тихо и очень четко. — Как скажешь. Он просиял, потрепал меня по плечу и ушел, уверенный, что все проблемы решены. А я дождалась, когда дверь за ним закроется, и достала телефон. Я не звонила маме или подруге. Я открыла браузер. И заказала услуги лучшего в городе частного детектива по разводам. Потом написала сообщение нашему семейному адвокату, который оформлял на меня квартиру. Еще одно — бухгалтеру, которая вела мой небольшой, но успешный онлайн-бизнес, о котором Максим с его «тремя работами» даже не знал. Через две недели, когда я выписалась, Галина Петровна устроила у нас разборку.
—Когда ты уже отойдешь и родишь мне внука? Хватит киснуть! — она требовала, уставившись на меня за обеденным столом. Максим молча поддерживал ее,жуя котлету. Я отпила чаю и посмотрела на них обоих по очереди.
—Внука у вас, Галина Петровна, не будет. От вашего сына.
Она остолбенела.Максим закашлялся.
—Что за глупости?!
—Не глупости. Факты. — Я достала из папки заключение детектива. Фотографии. Распечатки переписок. Счета из гостиниц. И самое главное — справку от уролога, которую я вынудила сделать Максима, сказав, что иначе не пущу в постель. В ней черным по белому было написано, что он является носителем хронической инфекции, полученной им за год до моей беременности. Еще до зачатия. Я положила справку перед носом свекрови.
—Ваш «золотой» сын не просто изменил мне. Он годами ходил по «девочкам», заразился, скрывал это, заразил меня и убил вашего внука. Медицинский факт. Галина Петровна побледнела, ее рука задрожала.
—Это… это подделка! Ты всё подстроила!
—Нет, — холодно ответила я. — Это он всё подстроил. А я — просто финал. Я встала и указала на дверь.
—А теперь оба — вон из моего дома. Завтра ко мне приедет оценщик. Половина стоимости этой квартиры — моя. Алименты за потерянного ребенка через суд я уже подала. И да, — я повернулась к Максиму, который смотрел на меня, как баран на новые ворота. — Насчет «нового заделаем»… Ты прав. Ничего страшного. Просто заделаю я его уже с другим. С тем, кто не будет называть нашу общую трагедию «ерундой». Они ушли. Ошеломленные, раздавленные. А я осталась одна в тишине. В тишине, которая наконец-то была моей. Без их лжи, их цинизма, их «ничегострашного». И в этой тишине я впервые за долгое время услышала саму себя. И это был самый громкий и победоносный звук на свете.
А вы сталкивались с людьми, для которых ваша боль — «ничего страшного»? Как вы поставили их на место? Поделитесь своей историей силы.
Понравилось? У меня на канале много интересных рассказов!