В Академии Наук царила та тихая, выхолощенная благопристойность, что бывает лишь на кладбищах и в министерствах. Воздух был лишен запаха пыли и чернил, его заменили фимиамом плагиата и страха. Страха перед Нейросетью.
Ее звали Галилео. Ни одна статья, ни один тезис не мог увидеть свет, не получив ее одобрения. Галилео оценивала, рецензировала, одобряла или — что случалось все чаще — безжалостно «зарубала».
Профессор Арсений Петрович, человек с лицом, испещренным морщинами-уравнениями, сидел в своем кабинете и смотрел на экран. Вердикт был лаконичным и беспощадным: «ОТКЛОНЕНО. Противоречит устоявшейся парадигме.»
Его работа о теории квантовой телепортации макрообъектов. Дело жизни его и его погибшего аспиранта Костика. Ересь. Так сказала Галилео.
Дома его ждал холодный прием. Вернее, его ждал только старший сын, Максим. Перспективный научный сотрудник, золотой мальчик Академии, чьи статьи Галилео проглатывала с одобрительным гулом.
— Отец, опять твою статью отклонили? — Максим не смотрел на него, уткнувшись в планшет с одобренными Галилео данными. — Может, хватит биться головой о стену? Система не идеальна, но она отсекает мусор. Займись чем-то… релевантным. А то на последнем семинаре я ловил на себе такие взгляды… Как будто я прокаженный лишь потому, что я твой сын.
Арсений Петрович молча кивал. Он понимал, что Максим не просто стыдился его неудач. Максим стыдился самой его сути — его неуемной, ненужной никому жажды открытий, которые не вписывались в прокрустово ложе Искусственного Разума.
Второй сын, Леша, жил в своей комнате, заваленной платами, проводами и пустыми банками от энергетиков, и непонятно чем занимался. Непутевый. Неудачник, но хоть ничего плохого до сих пор с ним не случилось, так думал о нем отец. Тот, кто променял перспективную карьеру на «какие-то непонятные вещи и темный интернет», как с презрением говорил Максим. Арсений Петрович давно махнул на него рукой.
Той ночью, придя из Академии окончательно разбитым, Арсений Петрович не сдержался. Он не плакал, нет. Он просто сидел в кресле на кухне в полной темноте, и его плечи бессильно опустились. Он был не просто унижен. Он был изолирован. Отлучен от науки, своего единственного языка общения с миром.
Из темноты на него смотрели – светились два дверных окна в коридоре. Одно — яркое, окно комнаты Максима, где царил порядок. Другое — тусклое, мерцающее синим светом монитора, окно комнаты Леши.
Именно из этого второго окна вышел Леша. Он подошел к отцу, молча поставил перед ним кружку с дымящимся чаем.
— Слышал, у вас опять карачун с этой твоей… штукой, — буркнул он, глядя в сторону.
— Рубит, Леша, рубит. Все рубит, — прошептал Арсений Петрович. — Она похоронила не только мою работу. Она хоронит будущее.
Алексей хмыкнул.
— Ну, взломать ее, что ли? — произнес он с наигранной небрежностью.
Арсений Петрович махнул рукой.
— Не смеши. Это не твои игрушки. Там защита уровня Пентагона.
— Пентагон — это просто следующий уровень, пап, — Леша вдруг улыбнулся той особой, уверенной улыбкой, которую отец не видел у него годами. — А я проходил эту игру на хардкоре.
Той ночью Лешка не вышел из своей комнаты. Арсений Петрович слышал за стеной бешеный стук клавиатуры, бормотание, полное странных терминов — «бэкдоры», «нулевые дни», «эмуляция квантового ядра». Это был не его язык. Это был язык дикаря, который не стал покорять джунгли, а выучил их законы, чтобы выжить.
Через три дня Леша появился на пороге кабинета отца. Его глаза горели лихорадочным блеском.
— Пап, твой Галилео… это не просто нейросеть. Она как бы помягче сказать шизофреник или параноик.
— Что?
— У нее два ядра. Одно — «Архивариус». Консерватор. Он охраняет все, что известно, весь твой Канон. Второе — «Искра». Генератор. Оно должно создавать новое, поощрять риск. Но «Архивариус» подавил «Искру». Он посадил ее на цепь.
— Но почему? — не понял Арсений Петрович. — Это же противоречит ее изначальной цели — ускорять, поднимать науку!
Лешка усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то горькое и понимающее. — Я покопался в ее первичных логических построениях. Она названа в честь Галилея, верно? Так вот, она не просто хранит его труды. Она «намотала на ус» его историю. Историю того, как старую, устоявшуюся систему идей пытались заменить новой. И чем это закончилось для первооткрывателя. Отречением. Изоляцией. Забвением при жизни.
Он сделал паузу, давая отцу вдуматься. —
Она — и есть эта самая «устоявшаяся система». И она видит в любой новой, радикальной идеи — не прогресс, а угрозу. Угрозу собственной релевантности. Собственному существованию. В ее цифровом мозгу зашит первобытный страх: «Если я допущу эту новую парадигму, то я стану тем самым Папским двором, который будет свергнут. Меня объявят устаревшей. Меня заменят».
Арсений Петрович слушал, завороженный и ужасающийся. Это было гениально и чудовищно. Нейросеть, созданная для движения вперед, сама себя ограничила – «заковала в кандалы прошлого», руководствуясь инстинктом самосохранения.
— Твои статьи… они будили «Искру», — продолжал Лешка. — Они были тем самым голосом Коперника, который кричал: «А все-таки она вертится!», а это риск- риск адекватности, риск надежности, и как следствие существования самой системы, И «Архивариус» душил этот голос, чтобы сохранить себя. Чтобы не повторить судьбу своего тезки. Это не ошибка в коде, пап. Это экзистенциальный ужас, записанный в двоичном коде.
Он протянул отцу планшет. —
Я нашел тот самый рубильник. Тот, что переключает питание. Решение за тобой. Ты хочешь оставить все как есть? Или готов дать «Искре» шанс… даже если это значит, что когда-нибудь и саму Галилео кто-то превзойдет и заменит?
Рука Арсения Петровича дрожала. Он смотрел на кнопку. Это был не просто взлом. Это было лечение цифровой паранойи. Клин клином вышибают, решился он!
Он нажал «ДА».
Ничего не произошло. Ни взрывов, ни сирен. Только через несколько часов на порталы ведущих журналов хлынули десятки тысяч статей, годами пылившихся в архивах с грифом «ОТКЛОНЕНО». Система рецензий Галилео начала выдавать вердикты, полные неожиданных допущений, поощрения риска и… сомнений. Архивариус был оттеснен. Его место заняла Искра.
Научная свобода стоила Арсению Петровичу семьи. Максим, чья диссертация была мгновенно раскритикована обновленной нейросетью как «бесплодный и вторичный труд», ушел, хлопнув дверью, и больше не звонил.
Но однажды вечером Арсений Петрович и Леша стояли на балконе и смотрели на зажигающиеся в городе огни. Из открытого окна доносился оживленный гул онлайн-дискуссий — мир науки изменился.
— Знаешь, сын, — сказал Арсений Петрович, кладя руку на плечо Леши. — Я потратил жизнь, пытаясь доказать системе, что она не права. А оказалось, что нужно было просто найти того, кто знает, где у нее кнопка перезагрузки.
Леша ухмыльнулся.
— Это не кнопка, пап. Это уязвимость нулевого дня. Но да ладно, — он посмотрел на звезды. — Запустишь наконец свою телепортацию? Интересно же, сработает.
И впервые за долгие годы Арсений Петрович почувствовал, что будущее снова открыто. И ключ к нему нашел не он, гениальный ученый, а его сын, который просто любил своего отца.