Для Елены последние два года были марафоном. Марафон со смертью, в котором она, казалось, начала побеждать. Сложный диагноз, неутешительные прогнозы врачей, а потом — надежда. Новый экспериментальный метод лечения, дорогостоящая операция за границей, которая давала реальный шанс. И она начала свой забег. Она работала на износ, брала любые подработки, продала все немногочисленные драгоценности, что остались от матери. Ее сын, Антон, тоже помогал. Он, видя, как она борется, вносил свою, пусть и скромную, лепту. Они вместе создали накопительный счет, который так и назвали — «Надежда».
И вот, две недели назад, они его закрыли. Нужная сумма была собрана. Деньги лежали на ее личном счете, ожидая перевода в немецкую клинику. Операция была назначена на конец месяца. Елена летала по своей маленькой квартирке, как на крыльях. Она победила. Она вырвала у судьбы еще несколько лет жизни.
Ее радость омрачало только одно. Отношения с сыном и его невестой, Светланой, в последнее время стали натянутыми. С тех пор, как Антон объявил о помолвке, Света, амбициозная, холодная девушка с глазами оценщика, начала планомерно и методично отдалять его от матери. «Мама слишком тебя опекает», «Мы должны строить свою, отдельную жизнь», — слышала Елена обрывки их разговоров, когда звонила сыну.
Новость о предстоящей свадьбе стала для нее неожиданностью, хотя и радостной. Она мечтала увидеть сына женатым.
— Мамочка, мы решили пожениться! — весело сообщил он по телефону. — Через месяц!
— Сынок, какое счастье! — прослезилась она. — Я вам такой подарок приготовлю!
— Не надо, мам, не беспокойся! — рассмеялся он. — Мы уже сами себе подарок сделали!
Она не поняла, что он имел в виду. До сегодняшнего дня.
Он приехал к ней вечером. Без Светланы. Но он был не один. Он принес с собой ауру ее триумфа. Он был одет в дорогой новый костюм, от него пахло дорогим парфюмом. Он был счастлив.
— Мам, присядь. У меня для тебя две новости, — сказал он, садясь напротив и доставая из кармана белоснежный конверт.
Она с тревогой села.
— Новость первая, — он с улыбкой протянул ей конверт. — Это приглашение. На нашу со Светой свадьбу.
Она с дрожью взяла плотную картонку. Красивая каллиграфия, тиснение. Все было очень дорогим.
— А новость вторая, — продолжил он, и его улыбка стала еще шире, — тебе не нужно покупать нам подарок.
— Почему?
— Потому что мы его уже взяли, — он откинулся на спинку стула, довольный собой. — Мы взяли твои сбережения на операцию.
Тишина. Только старые часы на стене продолжали свое безразличное тиканье. Она смотрела на него, на своего сына, и не могла понять. Это была какая-то чудовищная, злая шутка.
— Что… что ты сказал? — прошептала она.
— Говорю, мы взяли деньги, которые ты копила, — весело сообщил он. — Я сегодня утром перевел их со твоего счета на наш. Пароли ты мне сама давала, помнишь, «чтобы я помогал тебе с оплатой счетов». Вот, я и помог.
Он говорил об этом так, будто рассказывал о покупке хлеба.
— Но… как же… операция? — она смотрела на него, и ее мир, такой хрупкий, только что отвоеванный у смерти, начал трескаться.
— А вот это, мама, и есть самая главная часть нашего плана! — он подался вперед, его глаза блестели от гениальности собственной идеи. — Мы со Светой много думали. Эта операция… это такой стресс для тебя. Перелеты, чужая страна, наркоз, восстановление. А свадьба? Это тоже стресс! Гости, шум, суета. Мы поняли, что совместить эти два события — невозможно. Это просто убьет тебя.
Он сделал паузу, давая ей осознать всю глубину его «заботы».
— И мы нашли идеальный выход! Мы решили пожертвовать твоей операцией ради нашего праздника. А чтобы ты не чувствовала себя обязанной, мы решили, что эти деньги и будут твоим свадебным подарком. И даже больше!
Он улыбнулся своей самой обаятельной, самой убийственной улыбкой.
— Считай, что откупилась.
— Что значит «откупилась»?
— Ну, от всех этих свадебных хлопот, — пояснил он. — Тебе не нужно будет бегать по магазинам, выбирать нам подарок. Не нужно будет сидеть на банкете, выслушивать тосты, улыбаться родственникам. Ты свободна! Мы дарим тебе свободу! Ты можешь просто остаться дома и посмотреть фотографии в соцсетях. Разве не идеально?
Она смотрела на него, на своего сына, который только что с улыбкой вынес ей смертный приговор и назвал это «подарком». Он не просто украл ее деньги. Он украл ее надежду. Он украл ее будущее. И он сделал это не со злостью, а с веселой, беззаботной легкостью. Он не просто ее ограбил. Он обменял ее жизнь на свою свадьбу. И был абсолютно уверен, что это — выгодная сделка.
— Я… — она пыталась что-то сказать, но горло перехватило спазмом.
— Ничего не говори, мама, — он встал, подошел и поцеловал ее в холодный, влажный лоб. — Я знаю, ты благодарна. Мы все сделали ради твоего же блага.
Он ушел, оставив на столе белоснежный конверт. Приглашение на его свадьбу. И на ее похороны.
Она сидела в тишине, и ее тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Она посмотрела на приглашение. А потом — на телефон. Она знала, что должна позвонить в клинику. Отменить все. Сказать, что она не приедет. Что она… передумала.
Когда за Антоном закрылась дверь, Елена еще долго сидела неподвижно. Белый глянцевый прямоугольник приглашения лежал на ее старом, потертом кухонном столе, как надгробная плита. На ее жизни. На ее надежде. На ее сыне.
Она не плакала. Шок был таким всеобъемлющим, что, казалось, парализовал все ее чувства. Она медленно, как во сне, встала, подошла к телефону. Ее рука сама набрала номер немецкой клиники, номер, который она знала наизусть, как «Отче наш». Вежливый, чуть гнусавый голос администратора ответил ей на английском. И она, своим безупречным, выученным еще в институте языком, сказала то, что должна была сказать.
— Здравствуйте. Меня зовут Елена Волкова. Я должна была приехать к вам на операцию 28-го числа. Я вынуждена ее отменить.
— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросил голос.
— Нет, — честно ответила она. — Но это уже не имеет значения.
Она повесила трубку. Все. Финальная точка. Мост, который вел к ее будущему, был сожжен. И поджег его ее собственный сын.
Следующие дни превратились в медленное, вязкое погружение в темноту. Боль в суставах, которую она раньше глушила надеждой и обезболивающими, теперь, когда надежда умерла, стала главной хозяйкой ее тела. Каждый шаг — пытка. Каждый вздох — усилие. Ее маленькая квартира превратилась в тюрьму. Она почти не вставала с кровати. Она смотрела в потолок, и перед ее глазами проносилась ее жизнь.
Она видела себя, молодую, сильную, работающую на двух работах, чтобы у ее маленького Антошки было все. Лучшие игрушки, лучшая одежда, лучшие репетиторы. Она отказывала себе во всем. Ее единственной роскошью была мечта — когда-нибудь, на пенсии, съездить в Париж. Она отдала ему всю себя, без остатка. И вот теперь он, ее главный проект, вернул ей ее инвестиции. Он купил себе свадьбу. За ее жизнь.
Внешний мир доносился до нее обрывками. Звонили подруги, звали гулять. Она лгала, что простудилась. Звонили родственники, с восторгом рассказывая о предстоящей «свадьбе века» ее сына. Она слушала их щебет и молча клала трубку. Они все были гостями на пиру, где главным блюдом была она сама.
Она видела в соцсетях их фотографии. Вот они со Светой выбирают обручальные кольца. Вот они пробуют свадебный торт. Они были красивыми, счастливыми, сияющими. А под фотографиями — сотни лайков и комментариев: «Какая прекрасная пара!», «Совет да любовь!». И ни один из этих людей не знал, какой ценой оплачен этот праздник.
Она начала угасать. Она понимала это. Но ей было все равно. Бороться больше не было за что.
Именно в этот момент, на самом дне ее отчаяния, раздался звонок, который изменил все. Звонила Марта, ее старая, еще университетская подруга, которая двадцать лет назад уехала жить в Германию. Они редко виделись, но их связь была крепкой.
— Ленка, привет! Я в Москве, на два дня, проездом! — весело кричала она в трубку. — Бросай все, я сейчас приеду!
— Не надо, Марта, я… я неважно себя чувствую, — попыталась отказаться она.
— Вот именно поэтому и приеду! — отрезала подруга.
Марта ворвалась в ее тихую, больную квартиру, как ураган. Яркая, громкая, пахнущая дорогими духами и другой, свободной жизнью. Она посмотрела на бледную, исхудавшую Елену, на бардак в квартире, и ее веселое лицо стало серьезным.
— Так. Рассказывай.
И Елена, впервые за эти недели, рассказала. Все. Про болезнь, про деньги, про сына, про свадьбу, про «откупилась».
Марта слушала, и ее глаза темнели. Когда Елена закончила, она долго молчала.
— Понятно, — сказала она наконец. — Значит, твой щенок решил, что может безнаказанно сожрать свою мать и весело вилять хвостом на ее костях.
— Он не щенок, он…
— Он — чудовище, Лена. А ты — его жертва, которая уже приготовилась умирать. Но я, кажется, с этим не согласна.
Она встала.
— У нас мало времени. Но мы попробуем.
Ее план был безумным, авантюрным и, возможно, последним.
Марта работала в крупном немецком медиахолдинге. Она была продюсером.
— Я знаю одного журналиста, — сказала она, набирая что-то в своем телефоне. — Очень зубастого. Он специализируется на таких историях. Мы не будем подавать в суд. Это долго и грязно. Мы устроим им другой суд. Общественный.
На следующий день в квартире Елены появился молодой, циничного вида парень с камерой. Он два часа говорил с Еленой. Он записывал все. Она показывала ему свои медицинские выписки. Свои банковские счета. Свое приглашение на свадьбу.
— А теперь, — сказала Марта, когда они закончили, — нам нужен второй акт. Их реакция.
День свадьбы. Шикарный ресторан за городом. Сотни гостей. Жених и невеста, красивые и счастливые, принимают поздравления. И в самый разгар веселья, когда все уже изрядно выпили, в зале появляется он. Тот самый журналист. С микрофоном и камерой. Он подходит прямо к молодоженам.
— Антон, Светлана, здравствуйте! — с широкой улыбкой говорит он. — Меня зовут Алексей, я корреспондент европейского новостного агентства. Мы снимаем сюжет о современных российских свадьбах. Ваша — самая роскошная, что мы видели! Скажите, в чем секрет? Наверное, родители помогли?
Антон и Света, ослепленные вниманием иностранной прессы, начинают с удовольствием позировать.
— Да, — говорит Антон, обнимая жену. — Нам очень помогла моя мама. Она сделала нам самый щедрый подарок, какой только можно вообразить.
— Правда? — умиляется журналист. — А какой, если не секрет?
— Она… она отдала нам все, что у нее было, — с пафосом говорит Антон. — Чтобы мы могли начать нашу жизнь красиво. Она — святая женщина.
И в этот момент, на большом экране за их спинами, на котором до этого крутили их любовную историю в фотографиях, появляется новое изображение. Лицо Елены. Крупным планом. Бледное, измученное. И титры.
«Меня зовут Елена. Мне 58 лет. И это — мой сын. Сегодня он празднует свою свадьбу. А я — готовлюсь к смерти. Потому что деньги, которые я два года собирала на свою операцию, он украл, чтобы оплатить этот банкет».
Видео длилось всего минуту. В нем не было обвинений. Только факты. Справки от врачей. Выписки со счета. И — тихий, полный боли, голос Елены.
Зал замер. Музыка стихла. Все гости, разинув рты, смотрели то на экран, то на молодоженов.
Антон и Света обернулись. Они смотрели на экран, и их счастливые, сияющие лица на глазах превращались в маски ужаса.
Спектакль был окончен. Начался суд.
Им не нужно было ничего говорить. Гости сами все поняли. Кто-то начал брезгливо отходить в сторону. Кто-то — доставать телефоны и снимать. Родители Светы, богатые и уважаемые люди, смотрели на своего нового зятя с ледяным презрением.
— Я думаю, на этом наш сюжет можно закончить, — сказал журналист в камеру. — Кажется, мы только что стали свидетелями очень современной, и очень страшной, русской свадьбы.
Он ушел. А они остались. Одни, посреди своего разрушенного, опозоренного праздника.
Елена не видела этого. Она в этот момент сидела в своей тихой квартире и смотрела в окно. Она знала, что сделала. Жестоко? Возможно. Но это был единственный способ докричаться. Не до него. До мира.
Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что больше не боится.
Через неделю ей позвонили. Из немецкого благотворительного фонда.
— Фрау Волкова, — сказал немецкий голос. — Мы видели сюжет о вас. Мы были потрясены. Совет нашего фонда принял решение. Мы полностью оплатим вашу операцию.
Она стояла с телефоном в руке, и по ее щекам текли слезы. Но на этот раз это были слезы не горя, а надежды.
Она не знала, выживет ли. Но она знала, что проживет остаток своей жизни — день, месяц, год, — не как жертва. А как победитель. Она проиграла своего сына. Но она, кажется, только что выиграла весь мир.