Повесть
Воспаленной губой
припади и попей
из реки по имени - «Факт».
Вл. Маяковский
То, что вы прочтете в этой небольшой повести автобиографического характера — не досужий вымысел, не потуги графомана. Здесь нет ни одного выдуманного события или факта — только правда. Я рассказал, насколько позволяли мои скромные возможности, о своем путешествии на крыше вагона в Ленинград, в Ленинградское высшее мореходное училище летом памятного 1946-го года. Все то, что я, восемнадцатилетний парнишка из заволжского рабочего поселка, увидел и пережил во время этой поездки, я изложил в своих незамысловатых «заметках».
Глава 1
СТАНЦИЯ ЯКУШКА, МЯГКИЙ ВАГОН И ПАРОВОЗ «ФД»
«В жизни раз бывает восемнадцать лет», - поется в одной старой, хорошей песне, к сожалению, ныне почти забытой. Восемнадцать лет мне исполнилось в далеком 1946-м году. Нам, школьникам военных лет, этот год особенно памятен. Памятен прежде всего потому, что это был первый мирный послевоенный год. И в июне того года, мы, выпускники 10-го класса Старо-Салаванской средней школы, после успешно сданных экзаменов, получили желанный аттестат зрелости.
Наша школа, с которой связано столько воспоминаний, была большим одноэтажным зданием из соснового бруса. Рядом со школой среди густых дубрав и зарослей черемухи протекала наша любимица-речка Черемшан. В школе учились мальчишки и девчонки трех поселков: леспромхоза, лесопильного завода и комбината «Ударник», чувашского села Старый Салаван.
Наша малая родина была живописным уголком Заволжья на стыке тогдашних Ульяновской, Куйбышевской областей и Татарской АССР. С юга и востока к нам подступали заволжские степи с редкими перелесками, а с запада и севера нависал большой лесной массив с обвеянной легендами Атамановой горой.
Тогда, летом 1946-го передо мной, перед моими одноклассниками встал вопрос: что делать дальше после окончания школы, куда пойти работать и учиться? Большинство моих сверстников твердо решили поступать в институты, причем непременно в столичные вузы Москвы и Ленинграда. Вот такие у нас были амбиции...
В солнечный июльский день я стоял вместе с Леной Кочубей, Мишей Утягановым и другими моими одноклассниками на перроне станции Якушка, ожидая поезда «Уфа-Москва», который должен был нас увезти в дальние, незнакомые края. Якушка — это небольшая железнодорожная станция в степном Заволжье, километрах в тридцати от нашего рабочего поселка. Я выглядел как молоденький солдатик: на мне были пилотка, сапоги, перелицованная отцовская шинель. В руках - полупустой чемодан, в котором была буханка хлеба, смена белья и пара летних рубашек, присланных отцом из Чехословакии в 1945-м году.
Мы были веселые, шутили и смеялись, но, откровенно говоря, на душе было немного тревожно. Впервые мы уезжали из родного дома, и впереди нас ждала дальняя дорога, новая, неизвестная жизнь. К тому же билетов у нас не было, так как свободных мест, как нам объяснили в кассе, на этот поезд не оказалось.
Когда наконец к перрону станции подошел пассажирский поезд «Уфа-Москва», мы невольно ахнули. Не только вагонные подножки, но и крыши вагонов были облеплены пассажирами. Только в головной части состава было два или три вагона со свободными крышами. Мы с Мишей Утягановым, не мешкая, поскольку по расписанию поезд стоял на нашей станции не более пяти минут, вскарабкались на один из таких вагонов.
«Хорошо устроился, Георгий?» - услышал я знакомый голос. Оказывается на перроне среди провожающих стоял наш сосед по дому, главный бухгалтер комбината Жуков, человек уже пожилой, не лишенный чувства юмора.
Да, вроде бы неплохо», - ответил я ему с довольной улыбкой. Юмор главбуха я понял несколько позднее, когда с Мишей Утягановым на остановке в Мелекессе торопливо слезали со своего вагона. Оказывается от Якушки до Мелекесса мы с ним ехали на крыше мягкого вагона. Поняли мы и другое: почему крыша этого вагона была свободной.
Когда наш поезд, отсалютовав Якушке гудком, стал набирать скорость, нас окутало облако черного паровозного дыма. Мы задыхались в дыму, угольная пороша сыпалась за воротник, забивала глаза. Сорок километров пути от Якушки до Мелекесса паровоз «ФД» не оставлял нас в покое, подвергнул наши организмы настоящему холодному копчению.
Когда, наконец, поезд остановился на станции Мелекесс мы с Мишей Утягановым поспешно, в панике слезли с мягкого вагона и бегом бросились к вагонам, что были в хвостовой части поезда. Пассажиры, сидевшие на вагонных крышах, увидев наши черные, закопченные лица, встретили хохотом, насмешками: «Во, девчата, к нам женихи из Африки пожаловали, ловите их пока не поздно!», «Эй, негритосы, лезьте к нам, мы вас в Москву на выставку доставим!»
Глава 2
ПУТЕШЕСТВИЕ С АТТЕСТАТОМ ЗРЕЛОСТИ НА ВАГОННОЙ КРЫШЕ
Мы с Мишей Утягановым, торопливо стирая сажу и копоть с лица, продолжили наше путешествие на крыше вагона, до которого не доставал дым из паровозной трубы. Кого здесь только не было: пассажиры разных возрастов и в разномастной одежде, женщины с детьми, солдаты, едущие в отпуск, или демобилизованные.
Куда-то подевались наши землячки-девчата. Летний ветерок овеял наши разгоряченные лица. Мимо пролетали станционные поселки, разъезды, городки и деревни, поля и перелески. Иногда под колесами поезда грохотали мосты. Но мне было не до природных пейзажей. Мои глаза, забитые угольной порошей, болели и слезились. Я почти ничего не видел. Некоторые пассажиры, видя, как я маюсь, советовали сойти с поезда и обратиться к врачам в больницу: «А то, парень, без глаз можешь остаться».
Я совсем скис и не заметил, как ко мне подсела пожилая женщина со словами: «Ну-ка, сынок, давай я тебе помогу». Своими проворными пальцами она завернула поочередно верхнее и нижнее веко моих глаз и языком, быстро и ловко слизнула с век всю паровозную грязь, всю угольную порошу. И свершилось чудо! Мои глаза ожили, исчезли резь и слезы, и я вновь увидел все многоцветье окружающего мира, улыбающиеся лица своих соседей по крыше. Кто-то из них, видя мою растерянность и радость, сказал: «Вот что значит народная медицина».
Я на всю жизнь сохранил чувство глубокой благодарности к этой незнакомой женщине, которая в трудный час пришла на помощь и буквально в считанные минуты исцелила меня.
А наш поезд неутомимо продолжал мчаться вперед, наматывая часы и километры, салютуя гудком российским городам и весям. Миша Утяганов и я уже считали себя бывалыми пассажирами, свободно разгуливали по вагонной крыше и даже перепрыгивали против хода поезда с вагона на вагон, разыскивая наших заводских девчат. Но нас вовремя предупредили, что стоять во весь рост на крыше вагона опасно: не заметишь впереди железнодорожный мост и поминай как звали.
Первую ночь на вагонной крыше я заснуть не смог, боялся, что свалюсь во сне под откос. А во вторую ночь я, подложив под голову чемодан и обняв рукой вентиляционную трубу, все-таки заснул под мерный стук вагонных колес. Проснулся я рано утром от толчка в плечо. Надо мной склонился сержант в выгоревшей гимнастерке: «Кончай ночевать, паря, у тебя чемодан вот-вот уведут». Я пробурчал что-то в ответ, глянул на свой чемодан. Вроде бы все в порядке, чемодан на месте. Но присмотревшись более внимательно, я увидел, что к ручке чемодана привязана веревка, конец ее свисал с крыши. Я поспешно вытянул веревку и оторопел: на конце веревки болтался железный крюк. Значит кто-то ночью или на рассвете привязал ее к моему чемодану, рассчитывая, что на очередной остановке, стоя на перроне, выдернет чемодан из-под моей головы. Ничего не скажешь, ловко придумано! Я с руганью отвязал веревку и выбросил ее.
Но впереди меня ждало более серьезное приключение. Надоело мне валяться на крыше. Ближе к вечеру я спустился вниз, встал на вагонный буфер, рукой уцепившись за лесенку, ведущую на крышу. Внизу под ногами мелькали шпалы. Впереди покачивался пассажирский вагон. Дверь в тамбур вагона была открыта. Там шел веселый, с шуточками-прибаутками, разговор нескольких девчат с молодым чернявым парнем, стоявшем на подножке вагона. На парне была офицерская форма, но без погон и фуражки.
Вечерело. Стал моросить дождик. Я поднял воротник шинели, поглубже нахлобучил пилотку. Девчонки из соседнего вагона ушли, простившись с парнем и заперев вагонную дверь. Парень, уцепившись за поручни, продолжал стоять на подножке, иногда бросая взгляды в мою сторону. «Ишь, ухажер, - усмехнулся я. - Чего ему тут надо? Чего торчит под дождем?»
И тут вдруг возникло новое действующее лицо. С крыши вагона к парню спустился здоровенный тип с небритой рожей, в расплющенной пилотке и потрепанном солдатском бушлате. Они о чем-то тихо поговорили. Потом парень в офицерском кителе достал что-то из кармана своих синих галифе, вероятнее всего вагонный ключ, и осторожно открыл дверь тамбура. Оба, глянув в мою сторону, скрылись в вагоне. Минут через 10-15 они появились в тамбуре с большим чемоданом в руках.
Вот тут я, откровенно говоря, струхнул: «Так ведь это же воры, бандиты! Что делать? Ведь я единственный свидетель их преступления! Они запросто могут сбросить меня под колеса!» И в этот тревожный, критический момент я принял такое решение: если эти урки полезут ко мне, я спрыгну на ходу с поезда. В этом случае у меня есть хоть какие-то шансы уцелеть, лишь бы не врезаться в какой-нибудь придорожный столбик. А если попаду в их лапы - все, мне конец.
Я напрягся, готовясь к прыжку под откос. Но «офицер» и его гориллообразный подельник, еще раз взглянув на меня и обменявшись несколькими фразами, быстро поднялись с чемоданом по лесенке на крышу вагона и исчезли. У меня отлегло от сердца: «Слава богу, кажется, пронесло. Еще поживем, Георгий!»
Для нас, тогдашних безбилетных пассажиров, путешествующих на товарняке или на крышах вагонов, реальную опасность представляли уголовники. Их было немало в первые послевоенные годы. На железных дорогах уголовный сброд промышлял воровством и разбоями. Были случаи, когда бандиты сбрасывали на полном ходу людей с вагонных крыш.
Довелось нам встречаться и с нашей доблестной милицией. На железнодорожных станциях милиционеры сгоняли нас с вагонов. Помню, как на станции Сасово (Рязанская область) за нашу вольную братию взялись милиционеры, якобы командированные из самой Москвы. Это были здоровые ребята в добротных милицейских мундирах, с шашками на боку. Разношерстный люд, сидевший на вагонах, со смехом и руганью стал спускаться вниз. За считанные минуты весь состав был очищен от безбилетников. Но вот раздался призывный гудок паровоза, и вся толпа, стоявшая на перроне со своими узлами, чемоданами, мешками, дружно полезла на крыши вагонов. Самое удивительное, что милиционеры нам не препятствовали. Приказ очистить крыши вагонов они выполнили, а остальное, видимо, их уже не интересовало.
Такое случалось не раз. Мы, завидев на станции милиционеров, во время остановки поезда быстро покидали вагоны, и также быстро после гудка паровоза забирались вверх, на крыши, занимали свои насиженные места. Здесь на вагонных крышах за время нашего путешествия сложился весьма своеобразный коллектив пассажиров-безбилетников, обитателей вагонных крыш. В этом коллективе проявлялись подчас и взаимовыручка, и стремление помочь более слабому соседу. Помню, моей соседкой по крыше была деревенская женщина с тремя малыми детьми, один из них был грудной. Когда на остановках нам приходилось по тревоге спускаться с крыш или вновь подниматься, мы торопливо, но бережно передавали из рук в руки ее детишек.
Но запомнилось и другое. Среди обитателей вагонной крыши было два здоровенных мужика в длиннополых пиджаках и кирзовых сапогах 45-го размера, которые везли в столицу на продажу несколько мешков огурцов. Молча, с угрюмыми лицами, они лезли на остановках вверх и вниз по вагонной лесенке, расталкивая всех, давя своими сапожищами руки соседей-пассажиров. Они не обращали никакого внимания на возмущенные крики: «Спекулянты, сволочи!» Только на подмосковной станции Раменское мы все дружно, без всякой милиции повалили вниз, занимая тамбурные площадки, вагонные подножки. Все дело в том, что отсюда в Москву шли электрички, над вагонами нависала смертельно опасная контактная электролиния…
Вот, наконец, и наступил торжественный миг нашей встречи со столицей. Наш поезд замедлил свой бег и остановился у Казанского вокзала. Здесь я увидел и наших девчат-землячек. Они ехали в разных вагонах. Мы, взволнованные и растерянные, несмело вышли на шумную, кишащую людом, Комсомольскую площадь. Неужели мы уже в Москве? А куда теперь двигаться дальше? Здесь на площади трех вокзалов я простился со своими заводскими девчатами. Мы пожелали друг другу успехов и удачи и разошлись по своим маршрутам. Я направился к Ленинградскому вокзалу…
У железнодорожных касс были толпы народа. Но что меня особенно поразило — так это огромное количество больших и малых, заполненных водой, воронок у самого полотна дороги. Становилось понятно, с каким напором и яростью фашисты пытались уничтожить Октябрьскую железную дорогу, связывавшую Ленинград с Большой землей.
Мосты через реки были взорваны, поезд шел, замедляя ход, по восстановленным или временным мостам. Помню, когда переезжали реку Волхов, нам бросился в глаза остов старого железнодорожного моста, обрушенного в реку. Запомнились также черные норы в песчаном откосе близ железнодорожного пути. «Что это такое?» — спросил я соседа по крыше — пожилого солдата. «А это входы в немецкие блиндажи, — ответил тот. — За железную дорогу фрицы держались крепко».
Когда подъезжали к Ленинграду, то увидели, как разминируют поля, где шли ожесточенные кровопролитные бои. Время от времени вдали поднималось облако черного дыма и доносился слабый звук взрыва.
И вот, наконец, Ленинград! Город-герой, выстоявший в смертельную блокаду и отбросивший врага от стен своих далеко на запад. С волнением я вышел из вагона и ступил под своды шумного, многолюдного Московского вокзала.
Глава 3
НАЧАЛО И КОНЕЦ МОЕЙ МОРСКОЙ КАРЬЕРЫ
Не без труда я разыскал на Васильевском острове ЛВМУ — Ленинградское высшее мореходное училище, откуда мне пришел вызов. Отсюда, думалось мне, начнется мой путь будущего моряка. А морские просторы уже рядом, вот она — Балтика — рукой подать.
Экзамены мне, как обладателю серебряной медали, сдавать было не нужно. А вот пройти медицинскую комиссию, я должен был обязательно.
Нас, абитуриентов, приехавших с разных концов страны, разместили в здании общежития мореходного училища. Здесь все уже называлось по-флотски: здание общежития — экипаж, комнаты — кубрики, лестницы — трапы, туалет, извините, гальюн.
В одном из кубриков мне предоставили обычную железную койку, на которой висела бирка с фамилией «Стамболиди». Видимо, это была койка одного из выпускников училища. Ребята, с которыми я поселился в кубрике, иногда добродушно посмеивались надо мной: «Ну как дела, Стамболиди?»
Желающие поступить в ЛВМУ приехали с разных концов Союза. Были среди них и молодые фронтовики. Мне запомнился, например, совсем молоденький парнишка, юнга в матросской форме с медалью «За отвагу» на груди.
На довольствие нас не поставили. Мы сами должны были заботиться о своем пропитании. Единственное, что мы могли получить в столовой – это горячий чай, заваренный в больших флотских чайниках. А хлеб мы покупали в коммерческих магазинах, которых в то время в Ленинграде было немало. В них можно было купить хлеб и некоторые другие продукты без карточек, но по повышенным ценам.
На улицах города с лотков продавались пирожки с картошкой, капустой и прочая немудреная снедь. Но мне почему-то запомнились булочки с котлетой. Стоила такая булочка рублей десять. Для нас это был деликатес. Заходили мы и в чайные, открытые в послевоенном Ленинграде. В чайной можно было приобрести по доступной цене чай в расписном фарфоровом чайнике и несколько маленьких ложечек сахарного песка.
Бывали мы, абитуриенты, и в промтоварных магазинах. Выглядели они, конечно, бедновато, но необходимую простую одежду и обувь здесь можно было купить. В городе работали и коммерческие промтоварные магазины. Выбор товаров в них был хороший, но цены, конечно, не по карману рядовому гражданину.
Меня особо интересовали трофейные аккордеоны, выставленные здесь для продажи. Дома у меня был небольшой аккордеончик марки «Хесс», привезенные отцом осенью 1945-го года из Чехословакии. Я за несколько месяцев худо-бедно освоил его и даже иногда играл на танцах в нашем заводском клубе. У меня дух захватывало, когда в магазине я видел великолепные немецкие и итальянские аккордеоны. Я просил зачастую продавщиц показать мне тот или иной аккордеон. Девчонки-продавщицы охотно выполняли мою просьбу, хотя, догадываюсь, они понимали, что я не настоящий покупатель. Я исполнял для них несколько популярных в то время мелодий, с серьезным видом делал некоторые замечания по поводу качества инструмента и, поблагодарив, гордо удалялся.
Мы много ходили по улицам послевоенного Ленинграда. Свободного времени у нас было навалом. Дело в том, что медицинскую комиссию мы проходили два дня в неделю: один день нас осматривал терапевт, другой – хирург и т.д. Все остальные дни были в нашем распоряжении. Мы побывали у здания адмиралтейства, полюбовались его золотым шпилем, прошли по Дворцовой площади вдоль Зимнего дворца, навестили «медного всадника» - памятник Петру I, с уважением осмотрели громаду Исаакиевского собора. Будучи на знаменитом Аничковом мосту, что на Невском проспекте, бросили в канал по пятаку. Существовало поверье: кто бросит здесь в воду монету, обязательно еще раз побывает в этом прекрасном городе.
Встречались нам и зловещие следы минувшей войны. На стенах некоторых домов виднелись надписи: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» На одном здании мы прочли: «Отомстим за смерть семьи красноармейца Яковлева!» В центре города на месте разрушенных домов были разбиты цветники и газоны. Но в некотором отдалении от центральных улиц и площадей можно было встретить и развалины, и огромные воронки от бомб и снарядов.
Пробыл я в Ленинграде около трех недель. Я успешно проходил медосмотр у врачей разных специальностей. Но случилось то, чего я больше всего опасался: меня подвела моя окаянная близорукость. Пожилой врач-офтальмолог, тщательно проверив мое зрение, сказал мне: «Сожалею, молодой человек, но дать вам положительный отзыв я не могу. У вас всего 0,4 диоптрии на оба глаза. Для мореходного училища этого недостаточно».
Что мне оставалось делать? Прощай, морская карьера, прощай, «синее море, белый пароход». Я забрал свои документы в приемной комиссии ЛВМУ, простился с ребятами, моими товарищами по кубрику, и со своим полупустым чемоданом отправился на Московский вокзал.
Глава 4
ЛЕНИНГРАД, МОСКОВСКИЙ ВОКЗАЛ, НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БЕЗБИЛЕТНОГО ПАССАЖИРА
Вокзал кишел народом. У касс стояли длиннющие очереди. Здание вокзала было наполнено постоянным шумом, криками, смехом, руганью. Где-то надрывалась гармошка-трехрядка. Кого тут только не было! Демобилизованные солдаты старших возрастов, бравые матросики в клешах, выпускники школ, приехавшие поступать в ленинградские вузы и техникумы, бойкие ребята из ремесленных училищ, женщины в крестьянских платках, небритые мужики с мешками в длиннополых пиджаках и запыленных кирзовых сапогах. Во дворе вокзала расположилось с узлами и перинами несколько шумных цыганских семей. Тут же среди толкущихся пассажиров шныряла мелкая, остроглазая шпана. И за всем этим Вавилоном лениво наблюдали два или три милиционера в белых гимнастерках.
Я встал в одну из очередей, надеясь приобрести билет до Москвы. Мне на ладони химическим карандашом написали мой номер и предупредили, что рано утром я должен занять свое место в очереди, иначе оно пропадет.
Вечером милиция всех пассажиров выдворила из вокзала. Сотни людей расположились на ночь рядом с вокзалом, на сквере Лиговского проспекта. Я тоже провел эту ночь на знаменитой Лиговке. К счастью, ночь была теплая, и я, улегшись на голую, утрамбованную землю и подложив под голову чемодан, сумел поспать несколько часов.
Правда, среди ночи я проснулся от женского визга и крика: «Караул! Помогите!» Оказывается, какой-то мужик пытался в ночной темноте то ли изнасиловать, то ли ограбить женщину-пассажирку. Но крики вскочивших на ноги людей вспугнули злоумышленника. Вор, неказистый, сутулый мужичонка, подтянув штаны, презрительно процедил в наш адрес: «У-у, падлы! Сексоты!» И покрыв нас всех матом, не спеша удалился.
В ранний утренний час я поспешил на вокзал, чтобы не потерять свое место в очереди. Но простояв несколько часов у железнодорожной кассы, билета до Москвы я так и не купил. Попасть на московские поезда оказалось делом весьма сложным и трудным. Махнув на очереди рукой, я отправился во двор вокзала. Надо было посидеть, передохнуть, подумать, что делать дальше. Таких неудачников как я на вокзале было много. Выбрав себе поудобнее местечко в тени, я немного вздремнул, потом некоторое время бездумно смотрел на людской круговорот во дворе вокзала. Познакомился с соседями - пассажирами и пассажирками, которые тоже не смогли достать билет на московский поезд. Завязался разговор на общую, волнующую тему: как все-таки выехать из Ленинграда и добраться до Москвы. Судя по всему, шансов у нас в ближайшее время было очень мало. Можно было днями торчать на Московском вокзале, давиться в очередях, но так и остаться безбилетником.
Хорошо запомнились те минуты, когда к нашей группе подошла улыбчивая молодая женщина. Судя по ее округлившемуся, выпуклому животу она была, как говорят, «в положении». Она огорошила нас вопросом: не желаем ли мы за небольшую мзду приобрести билеты до Москвы. Беременная молодица разъяснила, что через несколько часов на одном из московских поездов выезжает группа выпускников ремесленного училища. У них несколько лишних билетов до Москвы, которые они могли бы нам продать.
Видя, что мои соседи, люди взрослые и бывалые, торопливо стали доставать свои кошельки, я, не мешкая, протянул женщине 150 рублей. Собрав деньги (где-то около тысячи рублей), она бережно уложила их в сумочку и сказала: «Кто-нибудь из вас пойдемте со мной. Мы быстро, вернемся». Сопровождать нашу нежданную благодетельницу взялась одна из пассажирок нашей группы безбилетников, судя по внешнему виду крестьянка из российской глубинки. Мы стали ждать ее возвращения с купленными билетами и дождались!
Мы увидели, как наша посланница, шатаясь, вышла из здания вокзала и с громким ревом направилась к нам. У меня замерло сердце. Я понял, что нас, доверчивых дурачков, облапошили.
Средь бела дня. Мы окружили крестьянку, и она, размазывая слезы по лицу, поведала нам, что «беременная» воровка, заведя нашу провожатую в один из коридоров вокзала, подвела ее к двери какого-то кабинета и сказала: «Ждите здесь, я через несколько минут вернусь». Но прошло и пятнадцать, и двадцать минут, из кабинета никто не выходил. Тогда наша представительница осмелилась открыть дверь кабинета, а за дверью оказалась пустая комната еще с одной дверью, выводящей в безлюдный коридор.
Мы были потрясены. Вот надули нас, так надули! Что же теперь делать? Кричать «Караул!» и звать на помощь милицию — бесполезно. Аферистка, выдававшая себя, чтобы было больше к ней доверия, за беременную, сейчас уже далеко и хохочет, вероятно, над нами. Я прикинул, что у меня оставшихся денег не хватает даже на билет до Москвы. Опять лезть на крышу вагона или прицепиться к товарняку? А как из Москвы доехать до дому? Я всерьез загрустил.
И вдруг меня осенило. Ведь у меня в кармане гимнастерки лежит блокнот. А в нем несколько адресов ленинградцев, которые в годы войны были эвакуированы в наш рабочий поселок. Мама продиктовала мне эти адреса: «Гера, запиши на всякий случай, вдруг пригодится».
Я стряхнул с себя оцепенение, подхватил свой чемодан и отправился в путешествие по Ленинграду. На поиски указанных в блокноте адресов ушло немало сил и времени. Я пересаживался с трамвая на трамвай, ехал на автобусах, много прошагал по незнакомым улицам.
Память сохранила такой эпизод. Я брел по какой-то улочке, и вдруг услышал волнующие звуки аккордеона. Они доносились из пивнушки, приютившейся в полуподвале. Я, как начинающий аккордеонист, не мог равнодушно пройти мимо, спустился по щербатым ступенькам вниз.
В пивной было немноголюдно. Продавец качал ручным насосом пиво из бочки. За столиками было не более 3-х или 4-х посетителей. Но главное, что привлекло мое внимание: на небольшом возвышении у стены сидели два аккордеониста в солдатских шинелях и темных очках. Аккордеоны у них были немецкие.
На моих глазах молодой плечистый парень в матросской тельняшке поставил перед музыкантами по кружке пива и попросил: «Ребята, сыграйте нашу «Волховскую» …».
Аккордеонисты развернули меха своих трофейных аккордеонов и полилась знакомая, берущая за душу песня:
«Редко, друзья,
нам встречаться приходится,
Но уж когда довелось,
Вспомним, что было, и выпьем, как водится,
Как на Руси повелось!»
Пели все: и слепые аккордеонисты, и заказавший песню парень, другие ленинградцы, сидевшие за столиками:
«Выпьем за тех,
кто неделями долгими
В мерзлых лежал блиндажах,
Бился на Ладоге, дрался на Волхове,
Не отступал ни на шаг».
Прошло много лет, а эта картина у меня до сих пор перед глазами, и подчас, из далекого 1946-го года доносятся до меня слова и мелодия песни военных лет:
«Выпьем за тех, кто командовал ротами,
Кто умирал на снегу,
Кто в Ленинград пробирался болотами,
Горло, сжимая врагу…»
Я довольно долго, почти целый день разыскивал знакомых ленинградцев. Когда, наконец, добрался до первого адреса, то вместо дома увидел огромную воронку. По второму адресу меня встретили одни развалины. И только третий адрес оказался счастливым. Я разыскал женщину, которая в годы войны вместе с мамой работала в школе. Услышав мою печальную историю, она, не колеблясь, одолжила мне деньги на возвращение домой.
Вернувшись на Московский вокзал, я занял свое привычное место во дворе и стал размышлять на тему, как же мне все-таки добраться до Москвы. И тут неожиданно улыбнулась фортуна. Ко мне торопливо подошла пожилая, интеллигентного вида женщина, одна из тех, кто вместе со мной стал жертвой «беременной» мошенницы и сказала мне: «Молодой человек, немедленно поезжайте в городскую железнодорожную кассу. Там совсем немного народу и можно свободно купить билет на московский поезд».
Горячо поблагодарив ее, я немедленно помчался по указанному адресу и, действительно, постояв в очереди у кассы всего 15-20 минут, получил желанный билет до Москвы. Радости моей не было предела. С души свалился тяжелый камень.
Добравшись благополучно до столицы, я обосновался на Казанском вокзале. Народу здесь было тьма-тьмущая. Кого здесь только не было. Невольно вспомнились пушкинские строки: «Какая смесь одежд и лиц, имен, наречий, состояний!» Я даже немного растерялся, увидев толпы мечущихся в разных направлениях пассажиров. Но потом все-таки нашел нужную кассу, встал в очередь, чтобы купить билет до Куйбышева. Я решил рвануть в этот город, поскольку здесь жила моя родня, в том числе брат матери, вечный холостяк дядя Сережа. И здесь находился известный на всю страну авиационный институт, в который я решил поступить. Не получилось из меня моряка дальнего плавания, стану авиационным инженером.
Но в кассовом зале меня ожидал неприятный сюрприз: денег на билет до Куйбышева не хватало. Пришлось достать из чемодана новенькую чешскую рубашку, которую я не разу не надевал, и выступить в роли торговца. Я ходил с рубашкой по вокзалу, предлагая пассажирам купить ее по доступной цене. Некоторые из них проявили интерес к моему товару, внимательно рассматривали рубашку со всех сторон. В конце концов продал ее, не без сожаления, помнится за 90 рублей. Отстояв в очереди около часа, купил плацкартный билет до Куйбышева и покатил на скором поезде в родные волжские края…
Так закончилось мое путешествие к берегам Невы, в славный город Ленинград. Тогда, летом 1946-го года, я с крыши вагона впервые по-настоящему увидел свою родную страну – Советский Союз, страну только что пережившую тяжелейшую в своей истории войну и медленно, но неуклонно поднимавшуюся из военных руин. Увидел бескрайние российские просторы, леса и реки, города и села, захолустные станции и убогие деревеньки.
Хотя не исполнилась моя мечта о море, о дальних морских походах, но эта поездка, глубоко врезавшаяся в мою юношескую память, стала для меня хорошим уроком на всю оставшуюся жизнь. В пути от Волги до Невы я встретил много новых, незнакомых мне людей, своих сограждан: мужчин и женщин, военных и гражданских, представителей разных народов. Попадались среди них люди жестокие и равнодушные, жулье и шкурники. Но главный вывод, который я для себя тогда сделал, что хороших, добрых людей, людей, готовых помочь другим в трудную минуту, находчивых и веселых намного больше, чем людишек злых, жадных, заботящихся только о своей утробе.
Сегодня, оглядываясь на свою прожитую жизнь, я по-прежнему твердо убежден, что именно честные люди, люди с добрым сердцем и ясным умом, творческие и трудолюбивые, смелые и мужественные, преданные своей Отчизне, всегда были главной опорой и надеждой российской Державы. И когда у нас в стране такие люди есть и будут – будет на века и наша Россия.
Г.В.Губачёв
Справка об авторе.
Георгий Викторович Губачёв родился в 1928 году в Ульяновской области. В 1947-1951 годах учился на историческом факультете Ульяновского государственного педагогического института.
После окончания УГПИ был направлен на работу в Курганскую область. С августа 1951-го года по январь 1958 года Георгий Викторович Губачёв работал директором Альменевской средней школы.
В 1958-1969-м годах был на партийной работе: в Альменевском райкоме и Курганском обкоме КПСС.
С 1969-го по 2010 год работал преподавателем общественно-политических дисциплин (научный коммунизм и политология) в вузах Кургана. Кандидат исторических наук, доцент. Член правления областной организации общества «Знание» и Курганского городского Совета ветеранов войны и труда.
Умер Георгий Викторович Губачёв 17 мая 2025 года.