В том году наша группа авиационного техникума под номером 535 защитила дипломы, в которых было написано «техник-механик по эксплуатации самолетов и двигателей». И была направлена почти полностью на аэродром летно-испытательной станции (ЛИС) авиационного завода на окраине города Гарина-Михайловска. Группа была в основном из ребят, отслуживших армию. Но были и такие как я, за которыми из-за частых смен местожительства, призывные документы старчески отставали, пока совсем не захирели, не затерялись. На ЛИСе нас распределили по бригадам, костяк которых был сжат, спаян, проработавши долгое время вместе. Все они были самоучки и меня, «образованного», встретили довольно прохладно, если не сказать больше. Просто они со мной перестали разговаривать: ткнут пальцем, и везешь к самолету на тачке, как заключенный, баллоны, с азотом и кислородом, с маслом; свистнут — тащишь большую трубку на колесиках — водило переднего колеса при транспортировке самолета, драли обшивку крыльев, затоптанную ногами, искал посторонние предметы во всяких лючках и люках, порой извиваясь, как червяк. Словом, вся черная работа была на мне.
Бригадники были старые холостяки, в свободную минуту пока я изгибался в люках фьюзеляги, с удовольствием вспоминали, какая водка была до войны, какие сапоги. Бригадир, маленький человечек, постоянно прячущий свой юркий взгляд зверька под козырьком фуражки, надвинутой на самую переносицу, был для них и царь, и воинский начальник. Он распределял заработную плату по бригаде, в то время очень даже не малую, и они перед ним лебезили, угодничали, разыгрывали из себя шутников, чтобы быть ближе к нему, находиться в его внимании. Мне было странно видеть людей уже проживших и видевших что-то в жизни, разыгрывавших из себя шутов перед ним. А случай выдуманный ими или заимствованный от кого-то, якобы с бригадником Егором — когда он пьяный, проснувшись среди ночи у своей любезной и терзаемый большой нуждой, потеряв ориентиры, оправился в фикус — варьировался в разных вариантах.
Бригадир слушал, крутил головой, потом позабористее отпускал слово, и все хохотали до упаду. Больше всех Егор.
Я был молод, нетерпелив, и когда наступали такие минуты, уходил куда-нибудь. Во мне все больше накапливалось чувство: «Зачем я здесь?» И они это остро замечали. Театр за кусок хлеба я не мог принять. Хотя театр настоящий любил и пять лет тому назад сдавал приемные экзамены в театральное училище, но провалился. Очень волновался перед большой комиссией, дико заголосил: «Белееет парус одинокий…». Разочарованный в себе я страшно переживал. Все ходил и ходил вокруг училища, слушал голоса поступивших счастливчиков. «Я не могу быть актером» — эта мысль сжигала меня, но как ни странно в этом же училище меня признали артистом при возвращении мне фальшивого аттестата за 7 классов — обратили внимание на громадное фиолетовое пятно, где должно быть четкое изображение печати.
— Ну, ты и артист! — сказали мне.
— С таким-то «лаптем» — и в театральное.
После этого я выбрал то, что попалось под руку — объявление в местной газете о наборе абитуриентов в авиационный техникум нашего города, тогда еще не колледжа. До этого я жил в провинциальных городках и самолеты видел только в небе, и мое представление об этой профессии было из снов подросткового периода — вроде низкого полета над крышами, потому как с самого детства мне по-своему снились дальние страны и в ушах постоянно звучали «голоса сирен». Мне чудились большие просторы с неизведанными далекими-предалёкими городами, с уютно зажигающимися огнями в домах, на улицах и проспектах по вечерам, когда с заходом красного диска солнца за горизонт, затихает беспредельное пространство степей вокруг, и небо приобретает зеленоватый оттенок южных морей, которых я никогда не видел.
Подъезжая впервые к этому городу на закате, когда небо было именно таким, по признакам большого расселения, технических пригородных построек, с множеством разветвлений станционных путей я узнал тот город, который мерещился мне всегда. Меня поразил неподвижно стоящий самолет в поле аэродрома. Думал: «Ага! Начинается. Больше никуда отсюда не поеду». И после провала моего театрального начинания я все-таки был счастлив остаться здесь, приобретая эту специальность.
Но три месяца душного лета, проведенного по 12 – 18 часов в сутки около выстроенных в ряд истребителей с ревущими двигателями, с развороченной опаленной землей за пределами бетона, где прозрачно-раскаленная удушливая струя газа, вырываясь из сопла, терзает ее в клочья, заставляя горизонт клубами пыли – превратили меня в неповоротливый куль с песком. Так много во мне было усталости. В этом грохоте ада я не мог понять, что хочет сказать этот человек с грязной физиономией, беззвучно кривляя рот и размахивая руками. С ума сошел? И этого было достаточно, чтобы те сны больше не снились.
Утро 4 августа 1958 года застало меня стоящим на коленях, по пояс втянутого в нижний люк фюзеляжа.
— Эй, ты! — пнул меня в ботинок. — Обед.
Извиваясь, я вылез из люка и уселся прямо на бетон. Продолжительная работа в неудобном положении давала о себе знать. Я глубоко вдохнул и огляделся. Оглушающая тишина и настоящая августовская прохлада синели в прозрачном воздухе над аэродромом, между сигарообразными самолетами, выстроенными на линиях. От ног моих взметнулась к горизонту широкая взлетная полоса, и березовый лесок справа уже не дрожал в мареве июльской жары, стал четче, словно приблизился. Да и все предметы аэродрома лезли в глаза, словно только что я вылез из темного погреба, много времени просидевши в нем.
«Боже мой! Какой простор!» — запели в ушах моих древние «сирень». — Ах! Этот вот там, эти дальние страны! Именно сюда, в эту сторону, нужно двигаться!»
И в меня влилось вместе с августовским порою чувство радостного освобождения от этих заводских проходных, через которые я каждое утро, когда восток обозначался слабым светом, бежал из заводского общежития в громадно-бетонные ангары со стальными фермами наверху, поддерживающих кровлю, с запахом пролитого ГСМ, затоптанного пола. В этот миг со мной произошло непонятное: поднявшись во весь рост и не отряхнув свои коленки, как с моей авиацией было все конечно и грязный клубок комбинезонов моей бригады, облепивших фигурку бригадира казалось откатывающий к дому раздачи пищи. Навсегда. И я готов был сбросить с себя спецовку и двигаться к проходной, но во время вспомнил, что среди рабочего дня, не выпускают за территорию завода. Пошел к помещению, пахнувшему щами. Когда я вошел, бригады со всех стоянок уже расселись по местам.
Комсомольский костяк нашей бывшей студенческой группы уже шустрил: подталкивая с раздачи своим бригадникам первое, второе, третье. В коллективах им явно доверяли. У амбразуры раздачи пищи встретил Ивана Гречко, моего товарища, доброго, всегда улыбающегося человека. В общежитии наши комнаты были рядом.
— Ну, как дела?
— Ничего не понимаю, никуда не пускают, — пожаловался я.
— А ты думаешь тебя одного? — сказал он. — Всех. Они безграмотные технари, боятся за свой заработок. За прошлый месяц мой бригадир получил 12 тысяч! Целая машина! Где это так можно заработать?
Мы поговорили немного, и я с обедом на разнос подсел к своим бригадникам. При моем появлении они прекратили разговор. Ели молча. Просто жующие челюсти со своими ложками напротив. После обеда бригадир, не глядя на меня, кривляясь щекой, словно у него застряло в зубах, сказал:
— Вот что, три часа отдыхай, и работаем до завтрашнего утра. Если нынче мы не предъявим последнюю машину военным, то заработок срежется наполовину. Я знал, этих перехватчиков отправляли в Китай – правительственный заказ, приказ Родины, если хотите. И снова широко глаза вдаль, в синь. Спать не хотелось. В километр, в левом углу поля, на вечном приколе стоит темно-зеленый "Дуглас", посланец военной авиации. Желая для себя сделать маленькое путешествие в прошлое, брежу к нему. Он стоял давно, кругом трава была обожжена солнцем, только в тени крыльев и фюзеляжа она выросла густая и зеленая. По сравнению с современными самолетами он был небольшой, низкий, укороченный, но когда-то это была грозная машина. Из прочитанных книг, виденного в кино, они были связаны с ночными полетами в Африку, к партизанам Югославии. Чудились в воображении: гул моторов, стрельба из пулеметов, взрывы бомб, ослепительные столбы прожекторов, шарящие по ночному небу. На миг возникло ощущение, что с тех времен войны летчик все еще сидит в кабине: в степи, под солнцем, ночью и днем напряженно вслушивающийся в шорох эфира, ожидая желанный сигнал на взлет. И мне захотелось даже войти к нему. Но что я ему скажу?
Лег на траву в тени крыла, приятно вытянув усталые ноги. С закрытыми глазами теперь уже спокойно думал, что сделать, чтобы сюда больше не ходить. За три месяца я заработал порядочную сумму – 10 000 рублей. Таких денег я никогда не держал в руках. Вернусь в студенческое общежитие, там остались мои вещи. Сниму этот чертов комбинезон, так соскучился по чистой рубашке, и чтоб быть не кому, ни в чем обязанным, и на проспект! В театр! К дружеским приветливым лицам! В полудреме я увидел их – ребят, девушек, связанных со студенчеством, с событиями в этом городе, с молодостью. И среди них – Наденьку, улыбающуюся мне навстречу. Расслабленный, сонный сказал:
— Как я соскучился по тебе, родная моя!
И вдруг весь этот мир событий, любви, молодости, превращенный сном в подобие громадного белого корабля, чуть двинулся от меня. С обжигающей поспешностью захотелось туда, к ним. Но высоки борта уплывающего...навсегда корабль времени, но глубока все увеличивающаяся между нами водная пропасть. Бросило изо всех сил, пытаясь ухватиться за что-то. Сильно ударился головой о крыло. Вылез. Долго не мог успокоиться, потирая ушибленное место. К чему этот сон и так явно? Нельзя было оставлять Надю поди, не одна. К ней всегда тянулись мужчины. — С горечью думал я.
Потом снова залез под крыло и снова уснул, теперь уже спокойно. Видел свою родную деревушку Журавлиху у большого озера. Покрытые хвойным лесом громадные горы Алтая на той стороне. Чтобы перевалить через них, мигрирующие стаи птиц поднимались с озера, шли на второй круг.
Услыхал высоко над горами далекий журавлиный окрик, даже увидел медленные взмахи крыльев, мерцающих в небе, и затухающий окрик превращался в скрип старых часов... в детстве... в деревне... в избе... на стене. Скрипел маятник бабушкиных часов. О! Эта голубая прохлада несла вещие сны.
Разбудил первый заревевший двигатель. Пора возвращаться в бригаду. А ночью моя правая рука попала между фюзеляжем и закрылком, где зазор всего 15 миллиметров. Я стоял в ангаре около гоняющего закрылка на выпуск и обратно и был настолько измученный ненормированным трудом, постоянным недосыпанием, что на рассвете спал стоя с раскрытыми глазами. Как я попал туда, сам не понимаю. Очнулся оттого, что предплечье правой руки жестко и сильно скручивается. На мне были только рубашка и комбинезон. В ужасе напряг все силы, не дыша, я даже крикнуть не мог, боясь ослабить сопротивление. Но этот страшный захват продолжал сжимать и скручивать руку. И у критической точки бросило в жар, почувствовал во рту сухость воздуха ангара и всем своим существом твердость конструкции железных ферм вверху. Кто-то закричал, мою руку выплюнуло. Я завертелся, как юла,вокруг нее.
Случилось невероятное! Уголок жесткости и обшивка крыла были смяты. Это тот случай, когда с испугу у человека удесятеряются силы. Бригадир ругался:
— Как это он туда попал? Почему ему не отрезало руку? Черт бы его побрал! Что у него там — железо? Он специально сунул туда руку!
Неприятности большие. Закрылок придется снимать и отправлять в цех сборки, а это значит, завтра военным не предъявят самолет, и заработок будет гораздо ниже. При этом бюллетень мой оплатит бригадир — на все 100 процентов. Он крайний. Такова система. Через несколько минут меня увезли в заводскую поликлинику. Кость руки была цела, мышцу сильно помяло. Наложили гипс, прокололи уколами. Я назвал адрес студенческого общежития.
Вахтер тетя Манюшка (так мы ее звали) узнав, что со мной произошло, разохалась и тут же сообщила, что ко мне приходила два раза какая-то родственница. Просила срочно приехать к ней. Я спросил про друга Генку. Она сказала, что он перешел в 10 комнату на втором этаже. Я сказал:
— Хорошо. — И поднялся к себе на 3 этаж.
Все разъехались. Гулко раздавались мои шаги в коридоре, отражаясь в пустых комнатах. Словно кто-то продолжал там жить, ходить. На моей койке лежали матрац, подушка и одеяло, без наволочек и простыней и узел моих вещей. Разделся, лег. Под воздействием уколов не мог сразу уснуть, не зная — радоваться мне о случившемся или печалиться. И только утром, неловко умываясь левой рукой, ужаснулся:
— Как легко можно стать калекой!
