Вот снова я сажусь перед белым листом и ловлю себя на том, что где-то внутри звучит ожидание: от нас, студентов, наверное, ждут особых инсайтов, каких-то переворотов сознания. А я этого переворота не чувствую. Скорее наоборот — всё становится тише, яснее, как будто я наконец-то нашла место, где меня понимают. Здесь, среди преподавателей и философов, я слышу слова, которые будто бы давно жили во мне, но не имели формы. Лекции становятся зеркалом моих переживаний, и это, пожалуй, важнее любых громких «озарений».
Когда я услышала, что Достоевского можно назвать экзистенциалистом, у меня в памяти сразу всплыло детство. В пятом или шестом классе я случайно взяла «Бесов» — просто понравилось название. И понеслось: я читала Достоевского взахлёб, не понимая ещё, что именно он кладёт в основу своих текстов, но чувствуя в каждом герое ту же тревогу, ту же жажду смысла, что жила во мне. Эти книги были моими первыми экзистенциальными учителями, хотя тогда я ещё не знала ни слова «экзистенция», ни значения этих вопросов.
Свой путь я всегда проходила с вопросами о существовании: зачем я, почему именно так, какой в этом смысл. Мне часто говорили про «тонкую душевную организацию», про то, что я отличаюсь. И правда — быть собой оказывалось трудно. Сейчас мы говорим про нейроотличия, а тогда у ребёнка просто было чувство одиночества и непохожести. Я помню, как после переезда впервые столкнулась с тем, что новое детское сообщество меряет, сравнивает и оценивает. Там, где раньше друзья принимали меня как есть, теперь я оказалась под постоянным взглядом сравнения. Возможно, именно тогда, в семь лет, я впервые почувствовала, что значит экзистенциальный кризис. Внутри звучали вопросы: «Почему меня не принимают? Что со мной не так? Как быть собой и при этом не быть отвергнутой? И если я всегда останусь чужой, смогу ли я вообще где-то быть дома?»
Только в юности я снова обрела пространство, где можно было дышать свободнее. Это была компания таких же «странных», и объединяло нас не сходство, а различие. Там я впервые узнала вкус подлинного принятия. Но и этот этап однажды закончился, и вопросы смерти, бессмысленности и одиночества вернулись ко мне — уже не как мимолётные мысли, а как тени, сопровождающие каждый шаг.
Сегодня мне 37. В психологию я пришла пять лет назад, и с тех пор тот тусклый лучик, который раньше казался случайной подсказкой, превратился в устойчивый свет. Он перестал быть обещанием и стал дорогой. А теперь, обучаясь в выбранной модальности, я ощущаю, что тоннель подходит к концу. И там, впереди, вырисовываются очертания нового пространства. Я не знаю, каким оно будет. Я не стремлюсь к эффектным прозрениям. Я учусь замечать постепенные сдвиги: как меняется мой внутренний ландшафт, какие слова становятся важными, какие мысли перестают ранить, а какие открывают новые горизонты.
Для меня это письмо — не отчёт о проделанной работе и не демонстрация достижений. Это способ признаться себе, что я наконец обретаю место, где мои вопросы не кажутся странными, где опыт не обесценивается, а становится материалом для диалога. И это ощущение — быть услышанной, быть на своём пути — уже само по себе изменяет меня, даже без громких инсайтов.