Признаюсь, я жил…
Пабло Неруда
Когда планета Венера проходила между Солнцем и Землей, на фоне солнечного диска через телескоп движение ее фотографировалось, и я, однажды, в киножурнале, в страшном далеке видел, как она наплывает на Солнце, как на выходе с Солнцем засиял тонкий золотистый ореол вокруг нее. Атмосфера! Где-то могут жить существа, человеки!
Было такое ощущение — почти физически краем глаз увидел «тот Свет». В мерном движении планеты на короткий миг почувствовал часть тех объемов, которые не поддаются никакому сравнению, никакому понятию.
Боже мой! Как мала Земля, как коротка жизнь на ней, готовая без того ежеминутно погаснуть от магнитных бурь, от всякого рода катаклизмов, от нелепых случайностей, вплоть до банального насморка. И что может противопоставить этому уязвимое существо — человек, босой и голый, перед надвигающимся со всех сторон холодным пространством Вселенной! Ничем не остановить этот маятник, состоящий из Солнца, планет и звезд… Молись Богу, человек!
Глава 1
Но жители нашего барака, как раз, не видели этих кадров и продолжали жить, как жили, злобствуя и ругаясь, как ругались. Только в этот раз с особым остервенением из-за этого трижды прогнившего, трижды аварийного, трижды проклятого барака, а ныне здравствующего одноэтажного с двадцатью комнатами и общей кухней и туалетом во дворе, остро пахнущим хлоркой, вместе с ларем для мусора, покрашенным известью. С обезумевшими глазами, с искаженными лицами люди кидались, кричали, перебивая друг друга. Не о том, что крыша протекает и просела седлом, что почернели и растрескались брусья стен, иссохлись косяки, истерлись сапогами пороги и устойчивый запах мочи, сопровождающий неуютную старость, стал невыносим. Хотя и это тоже имелось в виду. Они кричали о том, что эта нищенская жизнь, запущенная еще до войны на свою орбиту, передаваемая от отца к сыну, от сына к внуку, в один прекрасный день растворилась как в тумане. Кругом были те же безликие девятиэтажки, асфальт и бетон, гудели иномарки, у бесконечных верениц торговых киосков толпился народ и все, и все было, и демократия тоже. А барак под номером 13 документально исчез. Когда ходоки из жильцов с большим трудом отыскали человека, который взял на себя такую милость, что мог ответить на вопрос «Почему их не переселяют в новый дом? Ведь дом уже сдан», он вытаращил на них глаза.
— А вы кто такие? Вас на балансе нет. Барак сломан, и жильцы давно получили квартиры.
Потом только стало доходить, почему в двенадцатой комнате, прозванной «транзиткой», за короткий промежуток времени прописалось и быстренько выписались человек сорок. Причем прописывались сразу по двое, по трое. Уже потом выяснилось – все эти граждане отсюда переезжали в благоустроенные квартиры. И кто-то в счет этого барака ухитрился продать их в два раза больше, чем положено. И этот «баланс» взвыл, «и пошла писать», как говорил Гоголь – жалобы, прошения, заявления. Но чиновники держались твердо. Вот бумага! Великая вещь- это бумага!
И где найти беспомощному, доверчевому русскому человеку, в годы развитой демократии, справедливость, если нет денег, если нет связей? Озлобленные и печальные с тем и остались. А тут, в самое время, кто-то из чиновников либо мстил кому-то, либо прикрывал свою нечистоплотную деятельность, пустил этой “ тропе” последнего, замыкающего - молодую женщину педагога. Ей недавно только присвоили звание “Заслуженный учитель России” и решено было “дать квартиру”. Но не сразу, как бы предварительно эту, а через месяц-другой настоящую. И дали ей! Образовалась свара.
Надо было видеть, как под охраной четырёх милиционеров , интеллигентная женщина, мать двоих детей, вдова, не имеющая собственного угла, шла с глазами полными ужаса, через шквал злобы и остервенения. Она была причиной всех их несчастий. Барачные женщины сцепились в один голос, перебивая друг друга, мужчины отрывисто, хрипло подавали реплики в общий хор:
-Стерва! Сука! Подстилка! Весь изполком обслужила?!
-Я сорок лет на заводе отмантулила, вот у меня язва…
Девяностолетняя бабка по прозвищу “чапаиха” прокуренная, высохшая как мумия, хищно оскалив единственный сохранившийся зуб спереди, седыми, разметаными, как в горячем бреду, клоками, волос, с зардевшими линялыми глазами, хрипела: “Зарежу, падла!”. Говорят, она была когда то у самого Василия Ивановича в дивизии. Я уж и не знаю, сколько лет ей было в то время, но по решительности ее можно было причислить и к защитникам баррикад Французской революции.
Этой бушующей страстями толпе, сдерживаемой только присутствием милиции , не хватало малой искорки, чтобы начать действовать. И эту искорку бросил Коля, самый тихий из жильцов, никому не нужный , ни с кем не разговаривающий, словно и не живущий между ними. В засаленной одежде, со смятым печалью лицом он почти не раскрывал рот. Только когда выпьет, начнет свое , ни к кому не обращаясь:
— Нет, ребята, нет. Не на земле мы живем. Мы живем на планете, а земля где-то там… — показывал пальцем в небо.
К этому привыкли, и никто не обращал на это внимание. Разве только уголовник Карын для смеха спросит:
— Коля, от «П» до «Ж» сколя?
Ну, посмеются в компании и сами же скажут «сколя». А так Коля да Коля.
Так вот, этот Коля в самый напряженный момент с глазами, полными ужаса как у жертвенной коровы, озираясь по сторонам, замычал. Этот дикий мык и после него крик «бей» подхлестнули толпу, и она двинула.
Грузчик Филимон, здоровый как медведь, сверкая маленькими глазками, раздвинул милицию и полез к женщине, чтобы тут же расправиться. Но его скрутили. И ее втолкнули в комнату, велели запереться.
Филю увезли. После отъезда милиции эмоции разлились по всему бараку. Появилась водка. Ломились к ней. Хотели поджечь дверь. И кто-то нашелся умный и подал мысль, что сами сгорим. Но она этого уже не слышала. Страшась остаться одной в этой обстановке, сиганула через окно.
После десятилетий, проведенных в лагерях северного Урала, мне к таким сценам не привыкать. Но в этой орущей толпе я почувствовал присутствие тех людей, из коллектива цеха авиационного завода, что в далёком 1958 году мне, молодому парню, случайно оступившемуся впервые, организовали в народный суд общественного обвинителя. Не то чтобы поддержать своего члена бригады, а утопить поглубже. Два обвинителя и один защитник - по сталинским законам это было можно. Это еще было от политических процессов 30-х годов. Двое из них-непосредственных участников тех событий-жили в этом бараке. Глядя на них, я давно перестал примериваться посчитаться с ними: постарели, подряхтели, что называется “песок сыплется”, но сегодня в этом скандале я услышал тот рык толпы и во мне глухо заворочился старый зверь.
“ Ну и что?-жестко спросил кто-то во мне. - Так и простишь? Сколько пережил. За что? И не надо смерти. Смерть почти что прощение. Даровать и брать жизнь-удел Господа. Помнишь, как ты разделал того на лесоповале? Не хочешь сам, укажи “золотым перстом”, у тебя есть доллары и ни одна собака, не сыщет. Пусть они до конца дней своих только шарятся по земле”.
А они уже шарятся. Шаркающей походкой подходит ко мне один из тех - жалкий с подслеповато-мучительно-нежным взором и на правах старого знакомого хочет занять денег на бутылку. Заходит, как говорят с “червей”:
-Ты что-то угрюмый нынче, Серега? Не заболел ли? Оно и не мудрено в нашем возрасте. Здоровьишко сам знаешь какое…Чуть что и…
Я молчу. Он мучительно ищет продолжение.
-Мы там распили одну,-мотает назад головой. - Я говорю, давай Серегу пригласим , Говорят не пьет. Бросил. Ты вот зря это…Оно бы сейчас бы, да с перцем - и все прошло. Я вот тоже кашляю и в боку колет.
Сам покашливает и за бок берется . Но я молчу. Наконец-то он робко просительно излагает основное.
-Займи до пенсии, вот завтра, послезавтра принесут. Я адам! Ну адам я! Адам!
С кислой полуулыбкой протягиваю ему деньги. Адам-хороший человек, и моя месть превращается в фарс. Я похож на ту змею, что так долго охраняла чужие сокровища и пережила свой яд.
Я думал, Боже мой, жизнь прошла, вот уже я старик, а еще не привязан к этим баракам, к фабрично-заводским лисьим рожам, при встрече с которыми обязательное крепкое рукопожатие “ с добрым-здоровьичком”, с цепким взглядом старого стукача и наушника. В какие- то минуты я испытываю чувства человека должного умереть, но громкие причитания жены и детей помешали ему в этом и он еще сутки живет чужим временем, не имея ни сил, ни желания на это. Когда наступают минуты тягостного безразличия, я выдвигаю свой громоотвод-вспоминаю тот далёкий 1958 год, где я был еще молод и счастлив. 4 августа того года произошел резкий поворот в моей жизни.
