Исаия 11 стих 8 — синодальный текст:
И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи.
О чем это? Мир и безопасность в Царствии Божьем.
А сатана будет попираем людьми простыми и сделается посмешищем для детей, едва начинающих учиться. Ефрем Сирин так считает.
Но в начале – патриархи.
В 31 главе на покосе (ужасное мероприятие! Каторга, блин, по личным впечатлениям) присутствуют там два старика – Никон и Махер. Дед Махер - – сгорбленный, зеленолицый старик с реденькой серой бородкой. Про его бороду парни говорили: «Три волосинки, и все густые». Махер – значит, авторитетный человек, второе значение – лохмотья. Не верблюжий пояс, но что-то вроде.
Никон рассказывает историю.
– Ну, значит… было это, дай бог памяти, годе во втором, не то в третьем – до японской ишо. Загулял я как-то – рождество было. День гуляю, два гуляю… На третий, однако, пришел домой. Стал разболакаться-то, да подумай – как подтолкнул кто: дай-ка, думаю, я еще к куму Варламу схожу. Кума Варлама вы не помните. Вон Махор помнит. Богатырь был. Как рявкнет, бывало, на одном конце деревни – на другом уши затыкай. Дэ-э… Вышел я. А уж под вечер. На дворе мороз с пылью.
Только я из ворот – а по переулку летит пара с бубенцами. Снег веется. Чуток с ног не сшибли: тррр! «Эй! – кричат. – Кум! Мы за тобой. Падай в кошевку!». Кумовья оказались: кум Макар Вдовин и кум Варлам. Мне того и надо – пал в кошеву. Подстегнули они коней и понесли. Дэ-э… Ну, сижу я в кошеве и света белого не вижу – до того ходко едем. А кумовья знай понужают да посвистывают. «Куда, – говорю, – едем-то?». Кумовья только засмеялись. И тут, – видно, и на их, окаянных, сила есть, – только захотел же я курить. Так захотел – сердце заходится. Ну, свернул папироску, стал прикуривать. Чиркаю спичками-то. Одну испортил, другую, третью – с десяток извел, ни одной не зажег. Ну и подумай про себя: «Господи, да что же я прикурить-то никак не могу?». Только так подумал – кумовьев моих как век не было рядом. И сижу я не в кошеве, а на снегу. Вокруг – ни души. Темень – глаз выколи. Тут я струсил. Хмель из головы сразу вылетел. Сижу, как огурчик. Главное – не пойму: что со мной делается? А тут еще поземка начинается, дергает низом: к бурану дело. Что делать? И слышу – далеко-далеко звенят колокольчики: динь-динь, динь-динь…
Похоже, ямщики с грузом.
Закричал я что было силы: «Не дайте душе сгинуть!». Кричу, а колокольчики все – динь-динь, динь-динь…
Я еще громче: «Карау-ул! Погибаю, люди добрые!». Слышу – смолкли колокольчики. Я – кричать. Через немного времени замаячили в темноте двое. На вершнах. Кричат: «Где ты там? Шуми – на голос едем». – «Здесь, – говорю, – ребяты. Вот он я!».
Остановились саженях в пяти. «Кто такой?» – спрашивают. «Христианин, – говорю, – вот – крещусь. Плотник из Баклани, такой-то. Слыхали, может?». Один узнал, – ямщик, ночевал у меня раза два. «Как попал сюда?» – «А сам, – говорю, – не знаю».
Когда вышли на тракт, тут только узнал я, где нахожусь: верстах в семи от деревни.
Ну, сел я на воз-то и все не верю, что домой еду, – перепужался. Рассказал ямщикам, а те только засмеялись. «Ты сам-то, – говорят, – понимаешь, какие это кумовья были?».
Это же чистый Гоголь! Вечера на хуторе… А с другой стороны – народная побасенка. Сколько их таких историй, баек, прибауток об общении с нечистой силой. Много и литературных обработок
*** из современных - книга «Пентакль», например, созданная лучшими русскоязычными фантастами – врагами России, проживающими (если живы) в столице русской фантастике под русскими же ракетными ударами***. Но это день сегодняшний, а тогда, в 1920-х:
Кузьма пошел к стану сменить вилы.
У крайнего балагана, на дышле, под которым была подставлена дута, висела зыбка с ребенком. Мать ребенка, соседка Кузьмы в деревне, не захотела отстать от других, поехала на покос с грудным. Днем за ним присматривали старики – Махор и Никон. Она только кормить приходила.
Сейчас их не было – ни того, ни другого.
Еще издали увидел Кузьма что-то черное на груди у ребенка, встревожился, прибавил шагу… И похолодел: змея. Она зашевелилась, гибко и медленно поднялась над краем зыбки. Как завороженные смотрели друг на друга человек и змея. Поразили Кузьму глаза ее – маленькие, острые, неподвижные, как две черные гадкие капельки.
То, что он сделал в следующее мгновение, было опасно не столько для него, сколько для ребенка: можно было не успеть подскочить.
Об этом Кузьма не подумал. Подскочил к зыбке, схватил змею, кажется, прямо за голову кинул на землю.
Кузьма Родионов, представитель советской власти, чужак! И спасает ребенка. И именно от змеи. Колоссальная метафора! Но этим она не кончилась.
А что народ? Патриархальный сермяжный народ – просохатил это дело
– Дед… ведь змея-то в зыбке была.
– Чего-о?!
– Так. Смотреть надо… Вам поручили, елки зеленые!
Никон тоже сел на землю.
– Ах ты, господи… грех-то какой!
Грешен народ, унылы его патриархи. Змея в зыбке! Попустили, недосмотрели…
И этого для аллегории достаточно. Новый мир спасает будущее, на старый – надёжи нет.
Черня! Черня! – позвал Никон.
Откуда– то вылетел большой красивый пес, вопросительно уставился на хозяина.
– Вон, – показал Никон.
Пес в несколько прыжков настиг гадюку, схватил ее, трепанул и отпрыгнул, загородив ей путь к траве. Змея поднялась чуть не наполовину, разинула рот и грозно зашипела. Пес изготовился к прыжку. Мах!… – промазал, вернулся. На несколько секунд змея и пес непонятно скрутились. Черня раза три высоко подпрыгнул. Змея успела свернуться в кольцо и вдруг с молниеносной быстротой развернулась. Прозевай Черня долю секунды, ему пришлось бы плохо: она целила в голову. Гадюка мягко шлепнулась, тотчас опять вздыбилась и поползла к траве. Черня, не давая ей опомниться, прыгнул. Присев на задние лапы, быстро закрутился на месте, не позволяя ей дотянуться до своей головы. Бросил, отпрыгнул. Змея была уже сильно изранена и разъярена. Она кинулась сама. Тут-то и настиг ее Черня. Он обрушился на змею с такой силой, что сам не устоял, перевернулся, вскочил и принялся рвать ее и крутиться… Через минуту со змеей было покончено.
Мощная сцена. А сонник толкует сновидение о собаке, убивающей змею, как двойственность человека, разрывающегося от противоречий между желаниями и принципами. Таков Кузьма.
Новый завет сменяет старый. Он еще "сырой", но уже тяжелый.
И все хорошо, но! Дальше развенчивается народное предание
Кузьма услышал негромкий разговор… Поднял голову. На сухой колодине спиной к нему сидели дед Махор и Никон. Курили «ножки», беседовали.
– Давно хотел узнать у тебя… Это правда, что ли?
– Что?
– Что черти увозили.
Никон как-то странно хмыкнул.
– Так и знал, – сказал дед Махор, глядя сбоку на приятеля. – Здоров!… А как было-то?
– Зачем тебе?
– Пошел ты к едрене-фене. Умирать скоро, а у его все секреты!
Никон сдвинул фуражку на затылок.
– Заблудился с пьяных глаз. Хотел в Куйрак, а попал… вон куды.
– Так. А зачем в Куйрак?
– Ну вот… расскажи ему все! Ты что – поп?
– Хэх, ты, бес! Да ведь ты к этой, наверно… черная бабенка там жила… Забыл теперь, как звать ее было, греховодницу. Цыганиста така… Ворожейка.
– Может, к ней, – согласился Никон.
Ну а как? жанр требует, соцреализм, как-никак. И редактор из "Сибирских огней" требует...
Только никакого Куйрака нет. Куйрак - это мясо такое. Есть Курай, но до него от Баклани... пешком не дойдешь.
Патриархи долго тихонько хохотали, не глядя друг на друга.
– Ну и ну!… Как на тот свет-то явимся?
Никон подумал и в тон приятелю сказал:
– Попросимся, может, пустят. А не пустят – здесь тоже неплохо.
И тут большой вопрос: а получится ли у Кузьмы не в материальном смысле, а на ментальном уровне победить этот народ?