В тёмной спальне Зимнего дворца, где воздух пропитан ароматом пудры и интриг, молодая принцесса София Августа Фредерика, ещё не ставшая Екатериной Великой, шепчет слова любви русскому офицеру. За окном – петербургская ночь 1752 года, полная шорохов заговоров. Её муж, будущий Пётр III, спит в соседней комнате, не подозревая, что рождение сына, Павла, вот-вот перевернёт династию. Но кто отец? Официально – император, но мемуары самой Екатерины, те самые, что она писала в порыве откровенности, намекают на иного: Сергея Салтыкова, красавца-камергера с глазами цвета Балтийского моря. "Он был избран Елизаветой, чтобы дать мне ребёнка", – признаётся она в записях, где каждое слово – как удар шпаги в дуэли сердец.
Этот Салтыков, родом из древнего рода, стал первым в цепи фаворитов, что оплетёт жизнь Екатерины паутиной страсти и власти. Двадцатишестилетний повеса, он танцевал с ней на балах, шептал комплименты под звуки менуэта, а потом исчез – сослан в дипломатическую ссылку, чтобы не смущать двор. Но семя осталось: Павел, с его светлыми локонами и упрямым взглядом, так не похожий на Петра. Историки, опираясь на архивы и переписку, спорят до сих пор, но факт ясен: Екатерина, узница безбрачного брака, искала в любви не только утеху, но и рычаг для трона.
Прошли годы. 1762-й. Петербург дрожит от слухов о перевороте. Григорий Орлов, гигант с плечами атлета и взглядом волка, врывается в её жизнь как ураган. Братья Орловы – Алексей, Фёдор, Владимир – плетут сеть заговора, а Григорий становится её щитом и любовником. "Ты – мой герой, как Ахилл", – пишет она ему в те дни, сравнивая с античными богами, чтобы скрыть бурю чувств. Их связь вспыхнула ещё в 1761-м, и вот, 28 июня, Екатерина мчится из Петергофа в столицу на его лошади, а Григорий несёт её на руках через Неву. Переворот удался: Пётр III мёртв – по легенде, от "геморроидального удара", но Алексей Орлов, страж узника в Ропше, знает правду.
Орловы – не просто любовники, а соратники. Григорий, герой Chesменской битвы в 1770-м, где русский флот спалил турецкую эскадру, получает графский титул, алмазы и сына – Алексея Бобринского, рождённого в тайне. Екатерина лепит из него политика: назначает в комиссию по новому кодексу, президентом Вольного экономического общества. Но страсть угасает. Григорий, не чурающийся кулаков и интриг, ревнует, устраивает скандалы. В 1772-м он уезжает в Италию "лечить подагру" – на деле, от разбитого сердца. Братья остаются: Алексей, скромный стратег, патронирует Державина; Владимир возрождает Академию наук, общаясь с Дидро. Орловы – это эпоха завоеваний, когда любовь Екатерины куёт империю.
А потом – Потёмкин. 1774-й. Русско-турецкая война гремит, и Григорий Александрович, одноглазый гений из смоленских дворян, сияет в битвах. Екатерина, сорокасемилетняя, видит в нём родственную душу: "С тобой всё становится лёгким; это значит по-настоящему любить", – признаётся она в письмах, тех самых, что хранятся в архивах и полны огня. Их союз – не мимолётная интрижка, а партнёрство. В 1774-м он становится фаворитом, а слухи шепчут о тайном венце в 1775-м. Письма – 1162 штук! – раскрывают бурю: "Я люблю тебя", – просто и страстно, или "Гяур, казак, москвитянин, помиримся?" – с ревностью и нежностью. Потёмкин – "Золотой Фазан", "Душа-близнец" – строит Чёрноморский флот, аннексирует Крым в 1783-м, основывает Одессу и Севастополь. Екатерина осыпает его княжествами, фельдмаршальским жезлом. Их любовь – как степной ветер: свободная, разрушительная, плодотворная. Даже когда страсть утихает, он – её "второй муж", советчик в "греческом проекте" – плане возродить Византию под её внуком Константином.
Но двор – театр теней. После Потёмкина – Александр Ланской, нежный красавец, умерший в 1784-м от чахотки; потом Мамонов, бунтарь, сосланный за измену. И наконец, Платон Зубов, мальчишка в 22 года, в 1789-м. "Он предан мне до крайности", – хвалит Екатерина Потёмкина в письме, оправдывая выбор: "Это полезно государству – воспитывать молодёжь". Зубов живёт в Зимнем, рядом с её покоями, управляет челядью, принимает прошения. Его канцелярия – машина милостей: чины, земли, пенсии. Он открывает балы с великими княжнами, играет на скрипке в театре. Но влияние – иллюзия: Потёмкин, умирая в 1791-м, шепчет: "Говори с матушкой...", а Зубов – лишь тень. Смерть Екатерины в 1796-м обрывает всё: Павел I сжигает декреты фаворита, а Зубов кончает в нищете.
Любовь Екатерины – не порок, а оружие. В эпоху, когда женщины – декор трона, она превращает фаворитов в соавторов империи: от переворота до Крыма. Страсть рождала реформы, войны, легенды. А что, если без этих сердечных бурь Россия осталась бы тенью Петра? Подумайте: гений или слабость? Императрица, что правила телом и душой, оставила нам вопрос, на который нет ответа – только эхо писем и блеск короны.