Человек деятельное существо, и ему свойственна нетерпеливость, причем во всех сферах. И особенно привычка «дергать Бога за бороду», желая получить тот или иной результат и приблизить то или иное событие. И это касается не только материальных вещей, но и духовных.
Живя в материальном мире, человек привык наблюдать обычную картину того, как каждое его действие приводит к тому или иному результату. Конечно, результат не обязательно будет таким, каким ожидается, но он обязательно будет, а отсутствие результата, понятное дело, тоже в определенном смысле результат. Он так к этому привык, что экстраполирует причинно-следственную связь «действие-результат» и на духовную сферу, пытаясь и там подобрать правильное действие под желаемый результат. Пытается долго и упорно, «дергая за бороду» все то, что мы называем «Небесами». Отсюда и проистекает так называемое «духовное делание», которое в тонкоматериальной сфере даже еще больше «делание», чем в грубоматериальной.
Наблюдая это «делание» на протяжении всей истории человечества, «Небеса» не раз пытали остановить свое неразумное дитя и объяснить ему, что все совсем не так, и действие не обязательно рождает результат, даже абы какой результат не рождает. И это относится не только к духовной сфере, но и к материальному миру. Что цепочки причинно-следственной связи «действие-результат» как не существовало, так и не существует, и существовать никогда не будет. Однако дитятя, даже повзрослев, предпочитает упорствовать: «Нет, существует, - заявляет оно прямо в лицо «Небу», - а если и не существует, то я добьюсь того, чтобы оно существовало!»
И «Небесам» не остается ничего иного, как поиграть с упертым человеком в игру «действенные кошки – результативные мышки», надеясь на то, что тому надоест столь очевидная лажа. Но, похоже, лажа очевидна для всех, кроме человека. Однако «Небеса» не отступают и все еще продолжает надеяться на то, что ну может быть сегодня, вот под тем кустиком и вот на той дороге неразумный дитятя придет в сознание, и до него наконец-то дойдет: он не «делатель», и никогда им не был.
Просто Небесам хотелось повеселиться, вот они и наблюдали с высоты птичьего полета, а то и свыше, как дитятко плывет себе в «лодке» собственных усилий, в том числе и духовных, по реке жизни: руль лодки налево и лодка налево, руль направо и лодка направо – человечек доволен, а «Сверху» - ржачка. И потом «Небесам» стало скучно и поэтому вдруг однажды: дитятко руль налево – а лодка направо, он руль направо, а лодка встала по середине реки и стоит… «Сверху» опять смех, а дитятко наконец-то чешет себе репу.
В нашей жизни было вот такое «духовное плавание» и такая «лодка личных усилий», когда мы руль налево, а лодка направо, а потом руль направо, а лодка стоп и стоит, а с «Небес» ржачка… Мы расскажем вам одну историю, которая имела место давным-давно, в 1991 году, на Валааме.
То было время нашего начального знакомства с религией в лице православия. Именно знакомства – ибо двигал это знакомство скорее профессиональный интерес, чем личный опыт и личное убеждение; однако он все же двигал и в некотором смысле даже «продвигал». И вот в один прекрасный момент он «продвинул» нас до идеи отправиться в паломничество на Валаам. Наше окружение - сугубо воцерковленное и опытное в таких делах – активно поддержало идею и даже всучило нам посылочку для передачи одному из тех шести монахов, что первыми прибыли на валаамский архипелаг для возрождения монастырской жизни.
Это сейчас Валаамский Спасо-Преображенский монастырь - одна из жемчужин в короне русского православия, а тогда - груда руин и использующихся не по назначению построек, которые только что были переданы Православной церкви. Нам льстила сама возможность поучаствовать в восстановлении столь прославленной святыни, хотя бы вот так: передачей посылочки от матери сыну-иеромонаху.
Ну, конечно же, мы преследовали и свои личные цели – помимо просто «посмотреть» и «понаблюдать», нам не терпелось получить некий религиозный опыт и «прямое переживание присутствия Бога», о важности которого мы начитались в умных книжках. Мысль, в принципе, работала в верном направлении, если бы не одна деталь: мы хотели этого переживания непременно добиться, причем всеми доступными и недоступными способами. Наши неофитские мозги рассуждали приблизительно так: «прямое переживание» – штука серьезная, и абы как не дается, а поэтому для получения результата совершить нужно не абы какие действия. Под «не абы какими действиями» подразумевались личные усилия, а также готовность поплыть на утлом кораблике хоть за тридевять земель.
Но, к счастью, Валаам находился на расстоянии ночи плавания от Питера, и плыть за тридевять земель не понадобилось. Да и кораблик был совсем не утлым, а крепким и добротным, со спальными каютами и столовой. Правда, плавал он не каждый день, а поэтому прибыв в Питер с посылочкой в зубах и уже на пристани обнаружив сию неприятную подробность, мы вынуждены были попроситься переночевать на Подворье Валаамского монастыря. В тот период Подворье, как и сам монастырь, только восстанавливалось, и в нем не была еще устроена церковная жизнь. Находясь в таком положении, паломников они не принимали, особенно женщин – монастырь-то мужской, - но нас, узнав о цели визита и увидев посылочку, приняли и поселили.
Подворье располагалось на набережной Невы, в старинном здании, откуда только что съехало что-то государственное, оставив после себя сломанную мебель и кучу ненужных бумаг и предметов, валяющихся где попало и как попало. Буквально только-только в это красивое здание, построенное в неорусском стиле, с большими арками и огромными сводами была завезена церковная утварь, большое количество монастырских книг, хозяйственные предметы, и небольшая кучка людей принялась все это разгребать… Ожидая, когда кораблик поплывет, мы помогали с хозяйственным разбором, а также «приобщались»: простаивали часами на службе, читали книги, беседовали на религиозные темы со старшими…
Вместо одного, так прошло несколько дней, ибо отплытие все время откладывалось по причине шторма. Но мы об этом не жалели, ибо сама возможность во всем этом поучаствовать создавала особую атмосферу «избранности» и «приобщенности», что лишь подстегивало нашего «делателя». Мы практически «били копытом», с нетерпением ожидая, когда же на нас снизойдет «откровение» и «прямое переживание», а внутренний религиозный опыт «расширится и углубится», а возможно даже «заколосится». В свободное от послушания время мы бесцельно бродили по осенним закоулкам Питера, рассуждая о том, как бы изловить это самое «религиозное переживание», да побыстрее. Короче, занимались «духовным деланьем», а характерная для Питера общая атмосфера шапкозакидательства служила для него подходящим фоном.
И вот, осенний шторм стих и можно было плыть. Кораблик был обычным, не церковным, но в тот период он единственный обслуживал нужды возрождающегося монастыря, доставляя всё необходимое на архипелаг. Несколько паломников, в том числе и мы, поднялись на его борт, который, кроме нас, вез еще продукты для насельников и множество церковных предметов, необходимых для устройства монастырской жизни. Загружали кораблик все вместе, и после нескольких часов он, наконец-то, отплыл. Перспективы рисовались нам в самом радужном свете: ну а как же иначе, считали мы, ведь такие усилия должны быть непременно вознаграждены. И в сознании рисовались одна картина заманчивее другой картины; мы были в предвкушении незабываемых впечатлений, внутренних «экспиритов», внешних «вау-эффектов» и, конечно же, «углубления и расширения» - наше «духовное делание» началось.
Однако… однако уже в самое ближайшее время мы имели возможность сами убедиться в верности поговорки «Хотите насмешить Бога – расскажите ему о своих планах». Причем, похоже, применительно к духовным планам Он смеется особенно сильно, а над «деланием» просто ухохатывается…
Началось все с того, что как только мы вышли из устья Невы, нас накрыл шторм – кораблик швыряло так, что не приспособленные к качке пассажиры, и мы в первых рядах, не вылезали из туалета. Поэтому все местные красоты, обнаружившиеся уже в момент приближения к архипелагу, мы наблюдали из коленопреклоненного положения… Буря задержала плавание на несколько часов, и вместо того, чтобы приплыть рано утром, кораблик подплывал к главному острову только в середине дня. Но и тут опять не «слава богу»: та же буря не дала возможности подплыть прямо к монастырской пристани, и мы причалили за 10 км до нее.
С кораблика мы буквально выкатились и первые пару часов отходили от качки, лежа «крестом» на спине между камней на мхе, подбадривая себя мыслями о «возвышенном подвиге насельников монастыря» и «многострадальной валаамской земле», много раз переходившей из рук-в руки в годы революции и двух последних войн… Эти ли размышления вернули нам силы или же то был мох, но решив, что «красиво безумно» и «все не так уж и плохо», мы вознамерились продолжить своей подвиг «делания», который так плохо начался. Идти за 10 километров до монастыря было не нужно – нас всех подвезли на небольшом грузовичке.
И вот мы на месте. Казалось бы, развалинами и запустением нас не удивить – мы достаточно насмотрелись их и в центральной России, – но тут было нечто… Все - корпуса, храмы, хозяйственные постройки – все-все производило не просто гнетущее впечатление: оно придавливало к земле и подрезало «крылья». Однако «крылья делания», похоже, сделаны из особой стали и их подрезать трудно, поэтому какое-то время мы продержались: отдали посылочку, погуляли по территории, посмотрели на воду и отражающиеся в ней порушенные стены, порассуждали о «смерти и возрождении» и все в таком роде.
Но на этом идиллия закончилась, ибо у «Небес» всегда найдутся специальные ножницы для обрезки вот таких стальных крыльев юных «делателей»: все было хорошо лишь до тех пор, пока мы не вошли в храм на вечернюю службу. Верхний храм тогда не действовал, и службы проходили в нижнем полуподвальном при свечах в условиях перебитой проводки. Много лет прошло с тех пор, много воды утекло, но впечатления от этого первого его посещения живы до сих пор…
Темное, сырое и затхлое помещение, которое не могут осветить свечи, и запах, который не может перебить даже ладан. Обрушенная штукатурка заплесневелых стен, осыпающиеся росписи, изображения святых с простреленными телами и выковырянными ножом глазами. А еще - сваленные в углу ржавые кровати и матрасы от них, оставшиеся от интерната для инвалидов - безруких и безногих калек ВОВ, что располагался здесь в советскую эпоху… После того, как в 80-х годах интернат съехал на континент, все кровати и матрасы были свалены в нижний храм – так, на всякий случай, мол, а вдруг пригодятся. И вынести их было пока некуда.
Эти кровати были из совершенно другого мира, но они были. И они несли с собой запах, запах боли, страданий, отчаяния и безнадеги – наследство тех бедолаг-калек, которые годами неподвижно лежали на этих самых кроватях… Запах, казалось бы, был несочетаемым с церковной жизни, но он был, и даже был определяющим. Вот тебе и начало нашего «духовного делания»: не так мы его себе представляли. Ибо легко говорить о религиозном опыте в атмосфере благости, но что может получиться вот в такой?! Ведь этот запах людских страданий не выветрить из помещения, сколько не проветривай; не убрать, сколько не ремонтируй его. Он проедал глаза, вызывая не слезы, а ручьи слез. Он забивал рот, заставляя намертво стискивать зубы, лишь бы не закричать от ужаса. Он вползал в душу, вызывая коллапс от самого факта прикосновения к подобному кошмару.
Этот запах можно было только отмолить – но что тогда могла сделать маленькая кучка монахов числом в шесть человек, только что прибывшая сюда и не знавшая, за что хвататься?! Их сгорбленные фигурки в черном стояли рядочком у алтаря, лишь подчеркивая тем самым человеческую бессильность. Бессильность человека перед такой задачей, как восстановление монастыря; бессильность перед отмаливанием всех тех ужасов, что творились здесь, и не только в советскую эпоху; бессильность перед собственными внутренними неурядицами и бытовой неустроенностью.
Если вы видели масштаб хозяйства Валаамского монастыря сейчас, спустя тридцать лет, вы поймете то состояние, в котором находились те шесть человек тогда. Они были первыми, высаженными на скалистые берега Валаама и помещенные в центр развалин некогда огромного монастыря, даже монастырского архипелага. Их было только шесть, и они не были молоды. Они делали всё что могли, но ничего сделать не могли. И всё, что им оставалось, – это проживать весь ужас пребывания здесь, ужас, который не могли перебить ни церковная служба, ни песнопения, ни послушание. И надеяться на «чудо», Божье чудо, ибо человеку совершить его было не под силу.
Мы не помним, как выдержали многочасовую монастырскую службу. Помним только, что ничего не слышали из тех церковных песнопений, которые нестройным рядком тянула монастырская братия. Мы часто выходили на улицу хлебнуть воздуха, а когда возвращались - смотрели только на спины монахов – лишь бы не видеть всего того, что их окружало. И так много часов.
И чем больше мы смотрели на их спины, тем больше таяло наше «делание»: ибо эти люди не были «делателями». Их бессильность не была обычной обессиленостью человека, который ничего не может изменить в свою пользу, потому что просто не может. В ней была сдача, сдача человека тем событиям и обстоятельствам, в которые его поместила Высшая Воля. Сдача всего, в том числе и своего «я могу», своего «делания». Они давно поменяли «я могу» на «я сдаюсь, проживая то, что есть, таким, каким оно есть».
До конца вечерней службы мы выдержали, а дальше – нет: хотелось назад, в «теплышко и уютнышко» корабельной каюты, да куда угодно, хоть под кустик ночевать, лишь бы не задерживаться здесь дольше ни на минуту. Если бы вы видели то, что тогда видели наши глаза, - вы бы нас поняли…
Но если «Небеса» решили добить юного «делателя», они добьют… По окончанию службы кто-то сообщил, что началась буря, а точнее ураганный ветер, а еще с дождем, и что в такую погоду темной ночью нас на корабль никто не повезет. А значит ночевать придется здесь, прямо вон на тех матрасах, что свалены в углу… А если кто не хочет спать на матрасах, оставшихся от интерната инвалидов – может спать прямо на полу… Одна мысль об этом – и стало дурно: все что угодно – только не это! И дело не во въевшейся в матрас грязи – о, нет, - дело в той людской боли, что навсегда въелась в него.
Мы рванули было к выходу… и не смогли открыть дверь - такой силы был ветер, шквальный, холодный ветер, гнувший деверья и сбивающий с ног. Некоторое время мы с неподдельным ужасом размышляли, что же делать: но мысль оставаться здесь была невыносима. Видя наше состояние, к нам подошёл тот иеромонах, коему мы привезли посылку, и настоятельно посоветовал остаться со всем паломниками и послушниками ночевать в храме: дорога до пристани лесная, идти нужно в полной темноте 10 км, да еще и в ураган… нет, одну нас, юную девушку, никто не отпустит…
От отчаяния мы завопили о помощи, ну разве что не в голос. И вот такое «делание» - просящее, а не делающее; беспомощное, а не уверенное в себе; искреннее, а не сделанное – было услышано «Небесами» мгновенно! К нам подскочила пожилая женщина и сказала, что она готова нас сопроводить. Братия принялась совещаться, отпускать нас двоих или же нет. Риск был огромен, но наше состояние тоже впечатляло, а поэтому разрешение было дано…
На клочке бумаги было нарисовано направление движение и объяснено: главная дорога одна, не собьётесь, а ориентироваться будете по светлой полоске неба над дорогой среди темной массы деревьев. Согласитесь, исчерпывающее объяснение. Бросили клич среди паломников, нет ли у кого плаща от дождя, ибо зонт был бесполезен. Плащ нашелся для одной, а для второй – кусок целлофана. На даму надели плащ, нас же обмотали целлофаном, перевязав его веревочкой на шее.
«С Богом!» - сказали нам, перекрестили и выдали по свечке. «Прямо как на смерть провожают», - подумалось нам. От этой мысли удалось отмахнуться, но в действительности все так и оказалось. Правда, смерть была не физическая, ибо с того самого похода умирать начал наш «делатель».
Вдвоем с большим трудом открыв дверь, мы вышли наружу… И вот тут-то все и началось. Ветер буквально сбивал с ног, плащ и целлофан спасали только первые полчаса, да и то норовя поднять с земли и унести по ветру. Через полчаса мы их сняли, ибо оставаться в них было просто опасно. А потом мы вошли в темную массу леса. Надо вам сказать, что лес на Валааме настоящий: северный, густой и темный. Конечно, по лесу шла дорога, только вот в чем беда: ее не было видно, от слова «совсем». И куда ставить ногу и куда делать следующий шаг мы просто-напросто не видели. Вы когда-нибудь оказывались в ночном лесу? Так вот считайте, что там было еще светло, ибо с темнотой валаамской ночи ничто не сравнится. Но как двигаться в такой темноте, да еще и в дождь?!
Первые метры по лесной дороге мы прошли наощупь: ощупывая ногой землю при каждом шаге и напарываясь на близлежащие кусты. Один раз мы растянулись прямо на дороге, в жидкой грязи - было очевидно, что таким темпом нам вообще никуда не дойти. Возникла идея вернуться назад, пока мы не совсем заблудились и не поломались. Но ужас ночи в храме перевесил все ужасы такого путешествия, а поэтому было решено продолжить пробираться сквозь дождь и темноту.
Впору было орать в голос… но наши крики услышал бы только ветер. И отчаянно молиться о помощи… и вот тут-то оказалось, что такую форму диалога с ними «Небеса» слышат гораздо лучше, чем заумные слова уверенного в себе «духовного делателя», пусть даже оформленные в красивые молитвы… Ветер начал стихать, а затем и дождь прекратился. Мы смогли разглядеть светлую полоску неба над головой, свидетельствующую о том, что под нами действительно дорога, тогда как темнота слева и справа – это лес. Дальше мы так и шли: медленно, головой к небу, прямо по его светлой полосе, стараясь держаться на равном расстоянии от темноты по бокам и прежде чем сделать шаг, ощупывать ногой землю...
Способ передвижения был крайне неудобным – зато единственно возможным. Светлая полоска неба постоянно терялась - тогда мы страшно пугались. Ноги болели и периодически ставились не туда - тогда мы поскальзывались и спотыкались. И так все 10 км до пристани, практически не разговаривая друг с другом: было не до разговоров… А если мы что-то и произносили вслух, то только «ох» и «ах», а также «блин», ну и все прочее в том же роде. Ну а сил на разговор с самим собой просто не было.
Облечение наступило только на половине пути, часа через три. Мы ни о чем не думали, тем более о том, как получить «непосредственное переживание божественного присутствия» – элементарно было не до этого! И вот тут-то оно и произошло… Когда конкретно и как, мы не знаем. Но, как ему и положено, тихо, незаметно, очень спокойно, но очень ярко. И навсегда. И только с этого момента и началась наша внутренняя религиозная жизнь, а вера перестала быть чем-то картинно-абстрактным.
Как прошли остаток дороги, мы вообще не помним. Из головы полностью исчезли мысли, ноги ставились сами собой, а глаза уже не теряли светлую полоску неба из вида… Но тем не менее крылья за спиной не выросли, и мы еще несколько раз чуть было не сломали себе шею или ноги. И каждый раз это происходило в те самые моменты, когда наш «делатель» начинал присваивать себе лавры от происходящего и вновь вставать у руля своей «духовной лодки». Когда это произошло в очередной, десятый, раз и мы зашли на боковую дорогу, с которой пришлось долго выбираться на главную дорогу, мы сообразили, что если мы хотим еще пожить, то внутреннего «делателя» лучше не поощрять и так не «делать».
Постепенно начало светать, а когда уже рассвело, после 6 часов дороги, мы добрались до пристани, где стоял на приколе наш кораблик. Буквально вбежав на него по сходням, мы тут же рухнули замертво на кровать: тело отваливалось, а сердце пело.
Но на этом «шутки» «Небес» не закончились. Наверное, потому, что наш «делатель» к тому моменту был изрядно ощипан, но совсем не сломлен. Проснулись мы уже когда кораблик отчалил от пристани, собственно говоря, именно покачивание на волнах нас и разбудило. Негнувшимися ногами мы выползли на палубу, и обнаружили яркое солнце, мирную рябь на воде и живописно удаляющиеся берега Валаама. От созерцания столь благостной картины и от воспоминаний совершенного «подвига» в голову вновь полезли мысли типа «я сделал», «я могу», и «у меня все получилось!» «Делатель» вновь почувствовал себя за «рулем» своей «духовной лодки», только что выигравшей первый приз в религиозной «регате».
Однако, у «Небес» было другое мнение по поводу того, кто и что выиграл. И стоило нам только отплыть от архипелага, как опять поднялся сильный шторм. В кают-компании собралось совещание на тему того, что же делать: плыть дальше или возвращаться. Решено было плыть, однако уже через час стало понятно, что неплохо было бы подкрепить это решение «чудом». Вместе с нами на Подворье в Питер по каким-то нуждам плыл один из шести насельников, и ему была заказана служба за «спасение» в кают-компании, куда набились все, в том числе и мы.
Качка была такая, что икону на алтарь поставить было невозможно: роль алтаря пришлось выполнять одному из пассажиров, который одновременно держал и икону, и свечку. Остальные периодически сползали, кто к левой, а кто к правой стене. В столь своеобразных условиях у нас внутри происходил столь же своеобразный диалог с Богом: «Я не делатель», а дальше: «Ой, спаси нас!» И опять «Я не делатель и никогда им не была…», и вновь: «Прошу, Спаси всех нас!» Что и говорить, диалог был примечательным во всех отношениях, и по форме, и по содержанию. Было очевидным, что заумные слова уверенного в себе «делателя» стали сменяться на искреннюю, хоть и отчаянную молитву - под напором обстоятельств наш «духовный делатель», хоть на время, но выпустил из рук свой руль.
Проведя так с полчаса, мы свалились с дикой морской болезнью: упали прямо посреди службы в кают-компании. Сами дойти до каюты мы не могли – нас донесли, уложили, а матрос принес нам железное ведро, приспособленное как раз для таких случаев… Как сейчас помнится – ведро было выкрашено красной краской. Вот в такой позе – над красным ведром – мы и прибыли к питерскому причалу. А дальше, как в тумане. Как мы добрались до вокзала, как купили билет до Москвы, полежав перед этим пару часов на лавочке, как загрузились в поезд – не помним. Помним только испуганные взгляды проводника и соседей по вагону, искоса бросаемые на молодую девушку в грязной и помытой одежде с лицом как у покойника… Вот вам и лик «делателя»…
Качка вагона напоминала качку кораблика, поэтому почти всю дорогу до Москвы мы опять провели на полу в туалете… И пока мы таким способом добирались до дома, в голове вертелось только одно: лишь бы опять не начать духовно «делать». Не думаем, что тогда мы все поняли про «делание» – скорее, мы попросту боялись очередных «шуток» со стороны «Небес». Но одно мы тогда несомненно усекли, а именно то, что подлинное духовное переживание дается только тогда, когда «делатель» сломлен и сидит тихо, и не отсвечивает. И, более того, оно в этом-то и состоит: в понимании того, что ты не «делатель», даже в своей внутренней сфере.
Но духовный «делатель» – очень живучее существо, и зачастую не умирает даже после смерти… С нами так и было, и наш «делатель» умирал и до сих пор умирает, долго и упорно. Но одно точно изменилось: когда мы руль направо, а лодка налево или же вообще стоит, мы уже не удивляемся, как раньше, хотя как раньше вопим… Умрет ли «делатель» вообще когда-нибудь – неясно, хотя после того паломничества было много других паломничеств, а не так давно «Небеса» вообще выкинули особую «шутку» и проехались по нему, бедолаге, на танке чужого предательства.
Пожалуй, предательство – один из самых серьезных грехов, и во многом страшнее убийства, и возможно, об этом мы когда-нибудь напишем. Сейчас же хотелось бы отметить только одну особенность предательства как такового, а именно то, что пользу от него получает именно тот, на которого оно направлено. Ибо предательство обладает особой разрушительной силой, и способно разрушать не только города, страны, и армии, но и внутренние ошибочные суждения. А значит, у нашего «делателя» есть все шансы… понять, что он не «делатель», и никогда им не был!