"Такая гигантская комбинация, как союз Америки, Китая и России, несколько химерична, но она была поставлена на обсуждение".
"Дружба Америки, как всех стран на свете, для России желательна, но дружба искренняя и стойкая, выдерживающая испытания. Всякая иная дружба, как и вражда, для нас не представляют большого значения".
"С отменной вежливостью встречая всех иностранных гостей, мы должны не забывать ни на минуту, что только собственное могущество может быть опорой жизни и только оно может создать истинное уважение друзей и страх врагов".
7 мая 1911г.
Петербург сердечно принимает, как дорогого гостя, наследника германского престола. В Петербург же ожидаются американские моряки с эскадры, направляющейся в Кронштадт. В Петербург же, как оповещают телеграммы, едет японский генерал Ноги, под ноги которого сдался Порт-Артур.
Известная часть печати русской встречает всех иностранных гостей с одинаковым энтузиазмом. Очень возможно, что для еврейской печати далёкие гости с Востока—особенно Японец—будут даже приятнее всех других; встречу его вероятно будут муссировать с тем же усердием, с каким Евреи посылали поздравительные телеграммы микадо в дни Мукдена и Цусимы. Но нам, русскому обществу, отвечающему за достоинство России, мне кажется, в данном случае следует оказать большую сдержанность. Допустим даже, что горячих друзей у России нет на свете, но есть всё-таки огромная разница между заведомыми врагами и соседями, к нам расположенными, склонными оказывать серьёзные услуги.
Сердечный приём германского кронпринца основывается на родстве между Императорскими дворами, на старинной и когда-то глубокой дружбе между ними, на полуторастолетнем мире между обоими народами, на союзных когда-то войнах и союзной политике, на культурно-экономическом обмене, имеющем для обеих держав серьёзные выгоды, наконец, просто на симпатии соседей, вызываемой слишком тесным сожительством.
В России издавна любят и уважают Немцев. Рыцарская верность Германии во время несчастной для нас последней войны тоже не может быть забыта. Таким образом, приём германского кронпринца не мог, по природе отношений, быть иным, как только искренним и задушевным.
Иное дело— американские гости и совсем иное дело наш японский победитель. Для слишком пылкой встречи их, мне кажется, нет того нравственного фонда, который естественно накапливается или растрачивается в международной жизни.
От Соединённых Штатов нас отделяют два океана, а соединяет с ними общая принадлежность к арийской расе и христианству. Кажется, только эти—ныне весьма пренебрегаемые связи - и сближают нас с Американцами.
К большому счастью, которое следует оберегать, как дорогое наследие предков,—между Россией и великой республикой не было войн, стало быть не было слишком обиженной стороны.
Но в коротенькой истории Соединённых Штатов отмечены два особенно ярких фокуса в наших мирных отношениях.
Первый—это в начале 60-х годов, когда Россия посылкой эскадры Лесовского поддержала единство американской федерации в тяжкие для неё минуты, когда Англия угрожала этому единству.
Тогда американская нация сочла этот шаг России высоко-дружественной услугой и посылала даже благодарственное посольство.
Второй яркий фокус наших отношений сложился через сорок лет, когда Россия переживала на Дальнем Востоке тяжкие испытания.
Соединённые Штаты без сколько-нибудь разумных причин пришли в крайне враждебное к нам настроение и не только не оказали нам даже нравственной поддержки, но оказали врагам нашим весьма существенную помощь материальную и дипломатическую.
Наша распря с Японией раздувалась всего ретивее из Америки. Отчасти боязнь за свои только что завоёванные и беззащитные Филиппины, отчасти зависть к русско-манчжурской оккупации заставили Америку употребить все усилия, чтобы столкнуть Японию с Россией.
Главною же причиной тогдашней враждебности Америки к России следует считать безчестную агитацию американской печати, захваченную в столь значительной степени жидами. Так или иначе, Японии не только был обезпечен тыл в войне с нами, но в лице Америки устроилась и финансовая база для Японии и обещана была самая недвусмысленная поддержка.
Мне кажется, русское общество не может и не должно так скоро забыть этого поведения Соединённых Штатов. Дружба узнается в несчастии. К глубокому сожалению, дружба к нам Америки не выдержала первого же серьезного испытания.
В первой великой борьбе между жёлтой и белой расами Америка стала на сторону желтокожих. Она забыла арийское родство и христианство и помогла торжеству Монголов и идолопоклонников.
Может быть, Америка хотела стать на сторону более обиженной державы, воевавшей за справедливость? Может быть, Америка отстаивала идеальную цель—независимость Кореи и целость Китая, угрожаемых Россией? Но война показала, на чьей стороне было действительное своекорыстие. Россия никогда не угрожала Корейской империи,—напротив, отказывалась от предлагавшегося когда-то ей протектората. А Япония утвердила не только протекторат над Кореей, но присоединила её целиком к себе.
Россия на арендных началах пользовалась Квантуном и полосой отчуждения вдоль дороги, но до полного водворения России в Манчжурии было ещё безконечно далеко.
Между тем, едва захватив Южную Манчжурию, Япония начинает покрывать её своими колониями, железными дорогами, казармами, таможнями и всевозможными предприятиями.
Не только в Корее, но и в занятой части Китая Япония ведёт себя совершенно как дома. Торговые двери в Манчжурии,—не говоря о Корее,— оказываются закрытыми.
Если Американцы утешали себя тем, что в 1904 г. они стояли за справедливость, то теперь видят, какая ими была сделана грубая ошибка. Отрезвление в Америке, несомненно, наступило. Едва лишь затихли громы войны, как выяснилось, что вчерашний друг затевает что-то недоброе.
На Гавайские острова, на Филиппины, на западное побережье Америки, наконец,— под южную её границу—в Мексику двинулась многочисленная японская эмиграция. Не довольствуясь Азией, вчерашний друг начал протягивать жёлтую лапу к американскому добру, особенно к тому, что плохо лежит.
Это одни лишь мы в России равнодушно смотрим на все иностранные и инородческие у себя захваты. Америка—страна живая, с национальным правительством, она тотчас увидала опасность и дала ей решительный отпор.
Эмиграции японской положен был предел, но для этого пришлось затратить сотни миллионов долларов и послать гигантский флот в Тихий океан, чтобы «показать кулак» Японии.
До поры до времени Япония смирилась, однако продолжает с величайшей энергией увеличивать армию и строить флот. В Тихом океане стоит сейчас тишь да гладь, однако на Сандвичевых островах большинство населения уже Японцы, и не так давно японский император напомнил им, что отечество ждёт от них исполнения долга. Стоит тишь да гладь, но Японцы утверждаются на Филиппинах, и в Мексике: если верить сообщениям, из японской колонии можно составить уже два военных корпуса.
Благоразумные Американцы сознают, что сделали огромную ошибку, поддержав из страха пред Россией рост гораздо более опасного—желтокожего врага. Ни в деловых сферах Америки, ни даже в печати, поскольку она в американских руках, не замечается уже того острого к нам раздражения, какое было в прошлую войну.
В самой Америке среди видных деятелей возникают проекты не только восстановления дружбы с Россией, но даже союза с ней (...)
Такая гигантская комбинация, как союз Америки, Китая и России, несколько химерична, но она была поставлена на обсуждение. Развивающийся антисемитизм в Америке с одной стороны и блестящий успех там нашего искусства с другой начинают способствовать восстановлению более доброжелательных отношений, а визит американской эскадры в Кронштадт может, как думают, даже подчеркнуть готовность Соединённых Штатов идти на встречу в этом смысле.
Если это так, то, конечно, американские моряки должны быть приняты со всевозможной вежливостью. Мне хотелось бы только объяснить, что всякое преувеличение простой вежливости выйдет в данном случае безтактным. Наши моряки встречали в разные времена довольно радушное гостеприимство в Америке, стало быть—по правилу: долг платежом красен, и России нечего скупиться на выражения внимания и любезности к американским морякам, но однако не больше.
Всё-таки не надо забывать недавней позиции Америки и следует остеречься от излишних восторгов. При широте и безалаберности славянской натуры, есть опасность придти в излишний восторг и поставить наше достоинство в неловкое положение.
Дружба Америки, как всех стран на свете, для России желательна, но дружба искренняя и стойкая, выдерживающая испытания. Всякая иная дружба, как и вражда, для нас не представляют большого значения.
Россия Божиею милостию живёт вторую тысячу лет, Соединённые Штаты—второе столетие, и для обеих великих стран предстоят в будущем всевозможные неожиданности.
«Счастье изменчиво, боги завистливы», и если теперешний мир совсем непохож на тот, что был сто лет тому назад, то кто предскажет судьбу тех или других народов через следующие сто лет? Может быть, России и Америке и придётся когда-нибудь подать руки через океан, но нужно желать, чтобы это рукопожатие было не только коммерчески-деловым, но и рыцарским.
Переходя к третьему предполагаемому гостю, к генералу Ноги, я позволю себе высказать мнение, что он заслуживает от нас только холодного приёма. Я даже, откровенно говоря, не понимаю той азиатской психологии, которая побуждает японских знатных посетителей разъезжать по России теперь, в ближайшие годы после войны. Объективно рассуждая, генерал Ноги—герой. Это человек глубоко почтенный, отдавший своей родине всё, что может отдать ей верный и любящий сын. Так как генерал Ноги не сдал знаменитой крепости, а взял её, то конечно он может путешествовать по всему свету с гордым видом, всюду вызывая не только вежливость, но и почёт.
Всюду, кроме России. Неужели это нужно ещё доказывать? Неужели на эту щекотливую тему позволительно распространяться? Как враг, ген. Ноги был безукоризненным врагом,—по крайней мере у меня не запало в память ни об одном не-рыцарском поступке этого вождя. Но он взял русскую крепость, и для меня, как Русского, этого достаточно для того, чтобы при всём объективном к нему уважении чувствовать субъективное к нему отвращение.
Мне скажут: рыцари после поединка жмут друг другу руки, хотя бы один из них был ранен и умирал. Я думаю, что такое рукопожатие искренно не более, чем формальный поклон,—и потому мне эти вежливости не интересны.
Война народов, где с обеих сторон умирает и искалечивается по двести тысяч человек,—несколько серьёзнее дуэли из-за какой-нибудь легкомысленной барыни.
Дуэлянты, обменявшись царапинами или без них, могут бутылкой шампанского смыть всякий след вражды: разве не этим бы кончилась дуэль Ленского, если бы Онегин был немного умнее?
Но великие войны оставляют в веках незаживающие раны и бередить их без нужды никак не следует. Мир дипломатический—вовсе не есть примирение.
Настаивать на непременном примирении России с Японией могут только скрытые враги наши с Евреями во главе, для которых всякий позор России составляет праздник.
Как ни испакощено русское общество дурными примесями,—всё же живые духом Русские не могут не питать к Японии иных чувств, кроме вражды.
Такие Русские хорошо понимают, что война с Японией окончилась, но войны с Японией только начались, и что если не мы, так дети ваши непременно переживут эту очередную драму, и переживут не раз.
Япония пользуется необыкновенным счастьем во всём, и между прочим тем, что имеет очень умное правительство. Его правительство превосходно знает, что войны с Россией в будущем не миновать, и потому вооружается с величайшей поспешностью с головы до ног.
То же самое следует делать и нам, которых счастье в последнее время что-то не балует. Если Россия и Япония в 1905 году разошлись, не дождавшись окончательного разгрома кого-нибудь из них, то это не значит, что нерешительный результат удовлетворил их. Неудовлетворенность эта остро чувствуется в Японии и должна несравненно жгучее чувствоваться у нас.
Мы, когда-то отражавшие величайших завоевателей, оказались побеждёнными соседом сравнительно незначительным, которому ни численность населения, ни порода, ни вера, ни цивилизация не давали прав на победу.
Мы, как и весь мир, чувствуем, что поражения наши вышли случайными—благодаря исключительно плохим генералам. Это настолько удостоверено, что не возбуждает спора.
Но именно такая несчастная случайность в роковой игре не даёт возможности мириться с проигрышем.
Чтобы судить о настроении России, у меня нет никакой агентуры, кроме собственного сердца, но этот аппарат меня до сих пор не обманывал, и вот мне кажется, что настроение России вовсе не такое примирительное и удовлетворительное, каким его рисуют чиновники и инородцы. Нет,—Россия тяжело ранена, она до сих пор больна, и если скрывает глубокую свою истому, то ведь не выносить же страдания свои на потеху врагам...
Сколько бы ни нападали на искренность, обвиняя её в наивности,—мне кажется и в политике, как во всяком большом творчестве,—искренность лучший принцип, наиболее обезпечивающий успех. «С ложью весь свет пройдёшь, да домой не вернёшься»,—говорит пословица.
Зачем нам притворяться по отношению к коварным или враждебным странам? Покажем им то, что мы действительно чувствуем к ним в границах общежитейской вежливости.
Ни коварных соседей, вроде Австрии или Америки, ни вчерашних врагов вроде Японии вы не обманете преувеличенными почестями (за что?), а напротив, дадите пищу их молчаливому торжеству.
Дружеские излияния они справедливо сочтут за униженность, за заискивание, а Россия ещё раз потерпит совсем ненужное поражение в их сердце.
В наше время мир прозрачен, и все, у кого есть глаза, имеют возможность видеть карты друг друга. Игра должна вестись в открытую.
Испытанным друзьям должна принадлежать вся наша дружба—верная и нелицемерная, до той черты, где она переходит в эксплуатацию одного друга другим.
Друзьям коварным и неблагодарным следует противопоставить понимание их политики и ясную осведомленность в последствиях, которые могут из неё произойти.
Для заведомых врагов достаточно холодной отчуждённости, пока логика судьбы вновь не заставит скрестить мечи.
Несмотря на глубокий мир, внешнее положение наше нельзя не считать тревожным.
То обстоятельство, что Австрия усиленно готовится к какой-то войне и репетирует её в огромных маневрах у нашей границы, не представляет успокоительного признака.
То обстоятельство, что нам пришлось послать на Восток ряд лучших наших генералов—Никитина, Лечицкого, Мартынова и вслед за ними послать военного министра для общего обзора—тоже не слишком успокаивает. Говорят, что Япония с нами в Секретном союзе насчёт китайских дел,— но ведь это можно и так понимать, что Япония хочет с нами вести войну китайской армией и за счёт Китая.
С кем бы ни воевать на Востоке, нам необходим будет обезпеченный немецкий тыл. С кем бы ни воевать на юго-западе (т.е. с Австрией, Румынией, Турцией)—нам необходим обезпеченный немецкий фланг. Вот простое и ясное основание для того, чтобы переживший века мир с Германией сохранялся и в будущем. Вот деловая причина для искренних и сердечных симпатий к германскому двору.
С некоторой натяжкой то же рассуждение можно применить и в отношении Америки.
Сближение с Соединёнными Штатами может пойти гораздо дальше обмена морских визитов. Если в ближайшие четыре года (до окончания Панамского канала) выяснится агрессивная тенденция Японии, одинаково опасная для Америки и России, то ничего нет невероятного, если сами собой устроятся белые щипцы, чтобы расколоть жёлтый орех. Убаюкивать себя дружбою с Японией нам не приходятся.
Для заключения такой дружбы—и может быть на долгие годы—был момент, именно в 1903 г., когда Ито приезжал в Петербург с предложением союза. Мы имели несчастье пропустить этот момент, и едва ли скоро сложатся условия, благоприятные для того, чтобы он повторился.
С отменной вежливостью встречая всех иностранных гостей, мы должны не забывать ни на минуту, что только собственное могущество может быть опорой жизни и только оно может создать истинное уважение друзей и страх врагов.