В старой ленинградской коммуналке, где стены помнили революцию и блокаду, жила бабушка Нина. Её комнатушка была крошечной: узкая кровать у окна, столик с выцветшими фотографиями и самовар, который шипел по утрам. Соседи — вечные скряги и сплетницы — всегда жаловались на сырость и сквозняки. Но для Нины это был её мир, полный воспоминаний о молодости.
Всё началось с мелочей. Ночью, когда бабушка засыпала под скрип старых половиц, она слышала тихие шаги в коридоре. Не человеческие — лёгкие, крадущиеся, как будто кто-то в тапочках пробирался к её двери. Сначала она думала, что это кошка соседки, которая пробиралась сквозь щели. Но однажды утром она нашла свою любимую чашку разбитой на полу, а рядом — крошки хлеба, которые она оставила на ночь для "друга".
— Домовой, — прошептала Нина, вспоминая рассказы матери. — Ты пришёл. Не серчай, я тебя не гоню.
Она знала легенды: домовой — хранитель дома, если его уважать. Он может приносить удачу, но если разозлить — портить вещи, пугать по ночам. Нина начала задобрять: каждую ночь ставила на пол тарелку с молоком, крошками и кусочком сахара. "Ешь, дружок, — шептала она, — и будь добр к дому".
Но домовой не унимался. Шаги стали громче — теперь они доносились из-под кровати, как будто кто-то скрёб когтями по паркету. Однажды ночью Нина проснулась от холода: окно было распахнуто, а на подоконнике лежал её старый платок, мокрый от дождя. Она закрыла окно, но утром нашла его открытым снова. Соседи шептались: "У бабки Нины крыша поехала. Сама себе пакости устраивает".
Нина не сдавалась. Она вспомнила ещё один обряд: спрятала в углу комнаты маленькую иконку и спела колыбельную, которую пела своему сыну много лет назад. "Спи, мой хороший, спи спокойно..." Голос её дрожал, но она верила: домовой услышит.
Несколько ночей было тихо. Нина вздохнула с облегчением, думая, что всё прошло. Но это была ошибка.
В следующую ночь шумы вернулись. Теперь они были не просто шагами — это был шепот. Тихий, злобный, как шипение змеи: "Уходи... уходи отсюда..." Нина сидела на кровати, сердце колотилось. Она включила свет, но лампочка мигнула и погасла. В темноте коридор казался бесконечным — длинным, тёмным, с дверями, ведущими в пустые комнаты. Вдруг раздался стук: кто-то колотил в стену, как будто пытаясь проломить её. Нина схватила иконку и перекрестилась: "Господи, защити..."
Утром она нашла царапины на двери — глубокие, как от когтей. И кровь? Нет, просто красная краска, наверное, из старой банки. Но Нина знала: домовой зол. Он не хотел угощений, он хотел её выгнать. Может, из-за того, что квартиру скоро снесут, и он боится остаться без дома? Или это просто ветер в трубах, эхо от соседей, галлюцинации от одиночества?
Нина решила поговорить с ним напрямую. Ночью она села на пол, зажгла свечу и прошептала: "Домовой, прости, если обидела. Расскажи, чего хочешь". Тишина. Потом — шорох из-под кровати. Она заглянула туда и увидела... ничего. Но когда подняла голову, в зеркале напротив мелькнула тень: маленькая, скрюченная фигура с горящими глазами.
— Нет, — прошептала Нина, — это не ты.
Тень исчезла, но смех раздался — детский, злобный, эхом отражаясь от стен. Нина закричала и бросилась к двери. Она выскочила в коридор, стуча в двери соседей: "Помогите! Он здесь!" Но соседи только ворчали: "Опять Нина с ума сходит".
Она вернулась в комнату, заперла дверь и спряталась под одеялом. Но даже там слышала шаги — теперь они были внутри, вокруг неё. Домовой кружил, шепча: "Уходи... или останешься навсегда..."
Утром Нина нашла себя на полу, дрожащую. Комната была в порядке, но на подоконнике сидела маленькая тень — с хитрой улыбкой и блеском в глазах. Она знала: домовой не ушёл. Он ждал.
Нина больше не спала. Она сидела у окна, глядя на рассвет, и шептала: "Прости меня, домовой. Но я не уйду". Но глубоко внутри она знала: в этом доме хозяин не она.