5.19 С какого края отщипывать «вещь в себе», чтобы крошку за крошкой сунуть в рот всю краюху, решает бытие-ум-небытие в акте свободы, которая абсолютна, т.е. не обусловлена ни физической (снизу вверх), ни ментальной (сверху вниз) каузацией.
Прежде следует уяснить структуру Ничто́, его, говоря языком Канта, «трансцендентальную логику». Ясно, что трансцендентальная аналитика указывает на границы, в пределах которых способность суждения о Ничто́ применима. Здесь на выручку спешит «трансцендентальная диалектика», но как совмещать её требование чистого, т.е. теоретического, знания с не-верифицируемостью опыта и не-фальсифицируемостью истины?
Решая эту задачу, я создал химеру «бытие-ум-небытие». Как, спрашивается, верифицировать этот объект (по Попперу)? Ясно, что конституирование понятия (conceptus proprius) Ничто́ без докс и догм проблематично. Но, не совершив попытки, мысль не станет тем, что она суть — негацией негации. Ведь только спотыкающийся о себя ум, падающий и встающий с колен, достоин права на creatio ex nihilo.
5.20 Познание — не навык, не сумма инструментов, не соотнесение метода и результата, но такое мысле-вжитие, когда не эпистема, а тактильный опыт становится искомым. Отсюда цель познания — удовольствие, а не польза.
То, что архаическим формам чувственности — душе, духу, божественному и инфернальному — физикализм/физицизм отвёл философические задворки, говорит о глубоком кризисе в эпистемологии. Черты кризиса налицо: 1) так и не уяснён статус ментального, что оно суть: субстанция, бессубстратная матрица, эмерджентность или абсолют; 2) субстрат сознания не локализован, а все попытки свести материю идеального к физической каузации заводят в тупик любое решение mind-body-problem; 3) ядрышко сознания вылущено из сущего, а попытки включить разум в машинную модель, свести к программе, алгоритму, возвращают мысль к временам клерикальных доктрин с той лишь разницей, что томизму предпочтён сциентизм.
Чтобы прервать прозябание, следует уяснить, что разум, как инструмент познания, прежде всего «есть» тактильно-кинестезивный-ум, который не сводится к категориальному и логическому топосу, но есть сама топология и топография, есть изгваздывание щупальце-мыли о «кромку» Бытия и Ничто́, и Бытия и Ничто́ — о щупальце-мыль.
Маленький трактат о щупальце-мысли
5.21 Чтобы решить «трудную проблему сознания (англ. hard problem of consciousness)» Дэвида Чалмерса следует определить место и время, где физическое перестаёт работать как «физическое».
Вопрос о том, как мозг порождает субъективный опыт, Д.Чалмерс поставил в 1994 г. на Туссанской конференции. Но австралиец не был пионером в постановке вопроса. Дуализм пытался преодолеть Декарт, предположив, что res cogitans и res extensa существуют в мозгу, вероятно в «шишковидной железе». Позже академик И.П.Павлов задавался вопросом: «каким образом материя мозга производит субъективное явление»⁶. Но развил и систематизировал проблематику «мозга и психики» российский философ Д.И.Дубровский⁷. Современных же концепций, так или иначе выводящих эту проблему за пределы университетских аудиторий, я насчитал добрую сотню.
Здесь следует различать номинальную (мнимую) и реальную (подлинную) трудность. Здесь и шагу не ступить без корреляции физического и ментального в структуре психики. Физическое — то, что поставляет феномены, что заставляет работать перцепцию/апперцепцию, т.е. всё, что ни есть ум. На доминировании физической каузации над ментальной каузацией построена так называемая информационная модель Д.И.Дубровского. В этой модели психический феномен сводится к информации, к двоичному коду. В рамках этой доктрины ментальное может существовать в любом «железе», включая фундаментальные законы физики, струны, браны и искусственный интеллект. Модель эта, названая «машинной», сводит психику к программе, в которой «bit», как единица информации, преобразует континуум душевных свойств человека к функции некоего алгоритма. Отсюда один шаг до «чтения мозга (brain reading)» на основе электроэнцефалограмм (ЭЭГ), или расшифровок «нейро-криптограмм», к чему и призывает Д.И.Дубровский.
Ущербность подобного подхода очевидна. Ведь даже цветок, увиденный на весеннем лугу, не сводится к информации, снятой с приборов учёта, закодированной и переданной вычислительной «машиной Тьюринга». В том, как я беру явление, как бережно/властно выхватываю вещь из рутины, чтобы сделать предметом, как кладу опредмеченное в ум, как извлекаю из памяти в качестве представляемого, нет цветка. Но есть «Я есмь». И в самом деле, взгляд на цветок — жест, в котором я: 1) трансцендирую, выбрасывая пятерню, чтобы ухватить сущее в его экзистенциальной обнажённости; 2) ставлю себя перед бытием к его вящему любопытству, а, чтобы вещи узрели меня во всех ракурсах, поворачиваюсь к ним и в профиль, и в анфас.
Но есть и алаверды: вещь-в-себе становится вещью-для-меня, когда извлекает своё имманентное из своего априори по её, вещи, прихоти и тем образом, каким она сама пожелает себя явить. Но вещи, если и умны, то иначе, чем профессоры философии. Они раскидываю мозгами, артикулируют и подкладывают артефакты, не прибегая к антропоморфизму. Почувствовав это, Д.Чалмерс зачал, вынес и изгнал концепт феноменального дуализма, который мог бы оказаться яблоком Ньютона, если бы не обернулся замерзшей беременностью, низвергнувшей на хирургический стол — панпсихизм, панлогизм, панпсихоз. Начав с поиска нейрональных и когнитивных коррелятов феноменов сознания, он закончил выявлением каузальных/казуальных связей между сознанием и вселенной, что привело его к мысли о едином для ума и физического мира субъективном опыте или кволиа.
Hard problem of consciousness сама породила проблемы, которые мы назвали «затруднениями «трудной проблемы». О каких «затруднениях» идёт речь?
Во-первых, сказав, что сознание есть нематериальное фундаментальное свойство Космоса, которое супервентно с физическими объектами фундаментальными психофизическими законами, т.е. заявив о Боге, Д.Чалмерс не указал на «орган», соединяющий ум и тело, ум и вселенную.
Во-вторых, он элиминировал термин идеальное, поскольку свёл сознание к корпускулам/волнам — столь малым, что наблюдение их проблематично.
В-третьих, он обусловил физическое ментальным, а ментальное – физическим, которое перестало быть таковым в свете саморефлексии, что есть панпсихизм и попытка свести обоснование тезиса к онтологическому доказательству Ансельма. В нём тезис доказывается ложным (слабым) аргументом, который не очевиден и сам нуждается в доказывании.
Я предложил решение для «затруднений», описанных выше. Но прежде, чем изложить их, хочу заметить, что сознание Д.Чалмерс ищет в законах физики, т.е. в сущем, к которому причисляет и ум. Согласно австралийцу, умничает бытие — параллельно или врозь с человеком. Его подход спекулятивен и инструментален в ещё большей степени, чем монокуляризм Хайдеггера, и с неизбежностью упирается в тупик под названием mind-body-problem.
О субъективные качества сознания (experience) или сенсорные качества, в которых усомнился такой титулованный автор Оксфордского словаря как Алекс Бёрн сломано немало копий ⁸. Понятие кволиа в англо-американскую философию сознания ввёл Кларенс Ирвинг Льюис. «Существуют, — пишет он в своей книге «Ум и порядок», — примечательные характеристики, качественные особенности чувственных данных (the given). Они тиражируются из переживания в переживание; я называю их “кволиа”» ⁹.
Желая дать дефиницию сознательного психического состояния, Дэвид Чалмерс указал на то, что «сознательным психическое состояние делает его переживание, в результате чего мной уясняется — каково это что-то переживать; так появляется качество у чувства (qualitative feel), его феноменальное свойство, или — кволиа» ¹⁰. Но не стоит смешивать качества вещей, нами воспринимаемых (sensible qualities), c качествами самих ощущений (sensory qualities). Кволиа — печать субъективности на актах восприятия. Речь о рефлексии, сообщающей субъекту: каково это быть почтовым ящиком для корреспонденции или телом: видящим, слышащим, осязающим, обоняющим, вкушающим мир тем или иным образом. То, что субъект интерпретирует как «моё» восприятие, следует искать в сумме опосредований, где нельзя не учитывать интеракций, опыта прожитых лет, гендерной чехарды, а также особенностей личности (personal identity). Здесь и собака зарыта. Здесь и кроется подмена понятий аналитиками сознания, когда субъектность уступает пальму первенства рефлексу, а трансцендентальное Я, прежде числившее за собой прерогативу на само-полагание и осмысленное бытие в мире, уступает трон физической, органической и биологической каузации, лишающих сознание даже иллюзии свободы.
Но когда, дорогой Дэвид, физическое перестаёт работать как «физическое»? Д.Чалмерс напускает туману: мол, квалиа — фундаментальные переменные, такие как: скоростью света, масса, гравитация, т.е. физическое, как Кот Шрёдингера, одновременно и гамбургер и мысль о гамбургере... Как панпсихист и эпифеноменалист, он вплетает мысль в законы физики, а не биологии. Далее следует панпсихоз на тему субстантивного единства сознания и Вселенной, мол, не только мозг источает мысли как печень — желчь, но и нейтрино, и Базон Хигса, и галактики, и даже, — побоюсь предположить — чёрные дыры. Философия Д.Чалмерса монокулярна и топчется перед дверьми, за которыми Якоб Бёме тачал сапоги, а Спиноза шлифовал линзы. Так как же следует решать «затруднения «трудной проблемы»? Для начала корректно поставим вопросы:
1) кто собственник «моего» кволиа, субъект «моей» субъектности?
2) где место, с которого ум умничает?
Поразмыслив, приходим к выводу, что мыслит не человек, не социум, а «придорожная пыль», точнее, не один лишь ландшафт с его горными пиками и фьордами, автобанами и коллекторами, не одна лишь сеть нейронов с глиальными клетками и мозговыми ядрами (концентраторами), но мыслит СОБЫТИЕ — совокупность причин, детерминирующих, присущий мысли индетерминизм.
Отсюда ясно, что собственником моего кволиа становятся Бытие и Ничто́. Соответственно место, с которого умничает мой ум, разложено по карманам сущего и не-сущего, а сенсорика, поставляющая перцепции/апперцепции феномены, чтобы, взобравшись на кончик языка/пера, видимое стало увиденным, есть как у бытия так и у небытия. Следовательно, [сознательным] опыт становится благодаря сложению приватных качеств и ощущений сущего-ума-несущего, что мы называем СОГЛЯДАТАЙСТВОМ.
Все попытки срастить мысль и тело/мультиверс, прибегая к квантовой теории, (Стэп, Велманс, Лоуэр, Ходжсон и др.), безрезультатны. Мысль не крепится к телу, мозгу, социуму ни волной, ни корпускулой. Мысль мыслится в мысли и посредством мысли. И, как чистое бытие посредством чистого небытия, т.е. как Ничто, ничтожащее себя, в-себе и для-себя, мысль не требует иных субстратов, кроме чистой негации. И это не-присутсвие интеллигибельного ни в бытии, ни в ничто, ни в обоюдном, есть чистая беспредметность и беспредпосылочность. Таким образом мысль/ничто крепится к сущему/не-сущему посредством мысли/ничто. Иных субстратов/субъектов у интеллигибельного не было, нет и не предвидится.
Итак, мы предложили решение «затруднения «трудной проблемы», найдя недостающее звено между физической и ментальной каузацией/казуацией. Истоптав все тропки логического (постериорного), интуитивного (априорного) познания, мы противопоставили феноменальному дуализму Дэвида Чалмерса и интерактивному дуализму Генри Стэпа «триализм» Кузина», где бытие-ум/нус-небытие казуально открыты как универсалия, но каузально заперты как идея, исчерпавшая себя. Сущее и не-сущее исчислены. По этой причине дальнейший поиск истины малоперспективен, а тринокулярная онтология, гносеология, теория истины, теория субъекта, этика и эстетика, призваны расставить все точки на «i», чтобы закрыть дело философии и сдать его в архив.
Остаётся уяснить: почему субъектность/субъективность ничто не носит антропоморфных черт? И как небытие умничает?
Здесь своя логика и прагматика: во-первых, ментальность не-супервентна ни на физическое, ни на органическое, ни на физиологическое, ни на социальное, ни на искусственный интеллект. Мысль субстантивно нейтральна, обретается на кромке сущего/не-сущего, и крепится к миру с помощью мысли. Органом же мысли/ничто является сама мысль/ничто и иного субстрата, субъекта, предиката у интеллигибельного не было, нет и не будет. Во-вторых, мышлением, применительно к природе, оказываются объективные, на первый взгляд, закономерности, предписывающие 300-м фундаментальным физическим постоянным являть себя наблюдателю так, как им заблагорассудится. В этом волюнтаризме, в этой избирательности, только кажущейся вечной, неизменной, всеобщей, таится ум, чья креативность, воля и полагание, не локализованы в persona, но и не оборачиваются безличным Богом Шеллинга, с его «абсолютной тождественностью» и «извечной бессознательностью». Такой а-типичный «мозг» мыслит чередой детерминант/индетерминант. В-третьих, орган артикуляции небытия, аппарат голосовых связок ничто локализован в мире, который, чревовещая, превращает мысль/ничто в речь/ничто. Дискурс непредставимого-невыразимого есть явление, обрушивающее на ум череду становлений, изъятий, катастроф и смертей… Словами в таком диалоге становятся — флуктуации, а пресуппозициями и пропозициями — депопуляция и энтропия.
Интеллигибельное, имманентное природе, космосу, мультиверсу, сродни ландшафту внешнего/внутреннего, где пики и кряжи, кальдеры и гроты, пологие холмы и подводные хребты, леса и пустыни, скопления грозовых туч и даже тени, бегущие по земле, даже молния, бьющая в шпиль собора, взметнувшегося над паутиной автобанов, кварталов и переплетений нейронов с глиальными клетками и мозговыми ядрами-концентраторами, — весь этот речевой таксон вызван к жизни с одной целью: побудить щупальце-мысль осязать континуум. Зачем? Чтобы по складкам и разрывам, по рельефу чтойности/заничтойности вычитывать письмена Природы. Мир — книга для слепых. Брайль читают кончиками пальцев, извлекая потаённое из очевидного. Так и щупальце-мысль, оцарапываясь о бытие и ничто, конвертирует чувственный опыт в предметное мышление, перцепцию в — апперцепцию. Отсюда познание — изгваздывание, а не складирование эпистем.
Но, что есть щупальце-мысль, как ни до-когитальный, до-логический орган познания в существе интеллигибельного, когда первую скрипку играет [не] тетическое — опредмечивающее, объективирующее, тематизирующее и полагающее бытие, а [нететическое], в котором мысль сродни жесту, а не артикуляции, сродни порыву, а не конструированию эпистем из импликатур и экспликатур. Щупальце – тактильно-кинестезивный рецептор, вынесенный бытием-умом/нусом-небытием на поверхность кожи, чтобы, соприкасаясь по линии демаркации, деятели различали «своё» и «чужое». Прежде усмотрения, узрения и уяснения, универсалии даны друг другу тактильно, чтобы Я оцарапывалось о — Мы. Притирка чревата ссадинами и порезами. Раны бередят, образуя рубцы - память об обоюдном. Ведь что есть со-мыслие, как ни гематомы, как ни изгваздывание. Эти стигматы – опыты, которыми вещи и идеи обмениваются в ходе переноса/контр-переноса. Боль и страдание — плата за обоюдное познание и полагание. Щупальце — экзистенция, а не рассудок. Опыт ссаднит в вещах. Осязая, бытие, небытие и ум понимают: каково это быть посторонним. Ведь только сострадающая «другому» мысль чужда экспансии. Щупальце — локализовано в событии. Событие — всё, что случается на пути познания. Событие складывается из маршрута, топологии и разрывов. Совокупность разрывов, — точек, где в континууме совершаются акты рефлексии вещей и идей, — образует экзистенциальную историю, имеющую мало общего с — ментальной историей.
Только щупальце-мысль способна опознать закон, детерминанту, не как умопостигаемое, но как упорство, давящее на щупальце-мысль. И в самом деле, закон — упорство в бытии/ничтожении сущего, не-сущего, обоюдного. Закон не слепое полагание, не случай, не рок, не судьба, а воля. И эта воля не чувствует, не помнит, не знает, не безумствует и стремится лишь к одному: обосновать свою безосновность в акте переноса (контр-переноса).
5.22 Чистыми идеями оперируют чистые субъекты. И если спросят: кто мыслит здесь и теперь? Следует отвечать: никто. Ведь мысль не имеет места и не живёт во времени. Где же обретается мысль? Что ссужает идеальному энергию, волю, энтелехию? И здесь ответ очевиден: мысль — основа самой себя. Мыслит мысль в мысли и посредством мысли. Мыслит чистое небытие, а не корпускула или волна, тело или мозг.
Это значит, что мозг продуцирует физическое, а Ничто́ — идеальное. Но если с признанием за корой головного мозга прав на низшие (элементарные) психические функции (НПФ), куда относятся: ощущения, восприятие, до-логическое мышление, непроизвольное запоминание, скрепя сердце, мы соглашаемся, то высшие психические функции (ВПФ) с их опосредованным, произвольным характером, к числу которых относятся: речь, мышление, произвольное запоминание, внимание и воображение, мы оставляем за Ничто́.
И в самом деле, «душа» не имеет паттерна в мозге, теле, корпускулах/волнах, и обретается в за-Ничто́йности, где расположены, как плоды ума (интеллигибельное), так и не ржавеющая машинка по производству мыслей, образов, воображаемого. Тезис этот нельзя подтвердить, но и нельзя опровергнуть.
5.23 Мiр не есть протяжение (res extensa) и не есть мышление (res cogitans). Что же есть Мiр? Мир есть поли-субъектный поли-субстрат и поли-субстратный поли-субъект.
Возникшие в русле физикализма элиминативизм, функционализм, теория тождества, интеракционизм, эпифеноменализм и субстанциональный дуализм так и не установили неразрывную связь (когеренцию) между ментальным и физическим.
Некоторые — и среди прочих Пол Фейерабенд, Пол Черчленд, Стивен Стич и др., — даже предложили «элиминировать» термин сознание из языка философии. Сторонниками этой идеи были физикалисты первой волны: Б.Скиннер, Р.Карнап, У.Селларс, У.Куайн. Во второй волне, не раз разбивавшейся о волнорезы метафизики, — речь о Г.Фейгле, Дж.Дж.Смарте, Д.Армстронге — ум и тело скрепляла теория тождества, метод которой строился на демонстрации семантического и семиотического сходства высказываний о физическом и высказываний о ментальном.
Другие сводили психическое к функции, вливая живую кровь в мёртвые, по сути, концепции «компьютерного функционализма» Хиллари Патнэма, физикалистского функционализма С.Шумейкера, психо-функционализма Н.Блока, редуктивного телео-функционализма Ф.Дрейтчке, функционализма «языка мысли» Дж.Фодора.
Гении эти дружно плели из патоки верёвки, чтобы навести канатную дорогу над «провалом в объяснении» Д.Левина. Другие «засыпали» пропасть дёрном объяснительных теорий. Но попытки соединить сознание и мозг столь же нелепы, как и поле, усаженное гвоздями. Сколько не поливай, сколько не выпалывай сорняки, гвозди не взойдут и не заколосятся. И уж если задан вопрос: как мысль крепится к миру? Отвечаю: с помощью Ничто́.
5.24 Став бинарной, мысль сворачивает и разворачивает размерности в точке/штрихе где захочет и когда захочет.
5.241 Мысль воспринимаема (esse est persipi) воспринимающим (esse est persipere), но и ум знает, что умничает, когда умопостигаемое открывается ему как созерцание, которое воззрилось на созерцателя. Умопостижение Мира и Я — обоюдно.
Почему идеальное я объединяю в бинарный объект мысль/мышление? Я сцепляю мысль (результат) и мышление (процесс), чтобы вещь и генезис, синхронистическое и диахроническое их единство обрели живой синтез в моменте «теперь», который не есть темпоральность, т.е особенность пространства и времени. Если мысль и овладевает последовательностью t∞…t3, t2, t1 вплоть до истоков, знает перипетии мышления, его подноготную, а мышление всей толщей наваливается на фрагмент мысли t1, чтобы очутиться на кончике бойкого языка/пера, то момент пространства и времени «здесь и теперь» относится к точке пересечения этих двух векторов, их рабочей поверхностью, на которой мысль и мышление обзаводятся смыслами.
Благодаря мышлению с его миллионом лет приуготовлений, мысль обладает полнотой присутствия и может извлечь на поверхность всех наследодателей предков. Мысль и мышление не локализованы и, как суперпозиция в квантовой механике, пребывают и в прошлом, и в настоящем, и в будущем…В синхронистическом подходе инвентаризации принадлежит всё движимое и не движимое имущество дихотомии мысль/мышление, пущенное с молотка в момент времени t1. В диахроническом подходе, исследующем полёт мысли сквозь континуум, пожелав рассмотреть фамильный альбом с портретами пращуров, ум обнаруживает, что так и не обзавёлся гениалогическим древом, что и понятно: у мысли нет созревания, эволюции, психогенеза. Как богиня премудрости Афина, рождённая из головы Зевса в возрасте бальзаковской женщины и во всеоружии, мысль появляется вдруг (как чёртик из табакерки) и с категориальным аппаратом, который не унаследован, а выдан из ничто во временное пользование. Мысль, то хлопочет о праве на субъектность в хрупком теле, то предвидя скорое расставание с этим субстратом, составляет дарственную в пользу человечества. Другой отныне будет решать: выгуливать ли мою ментальность на поводке, или, потеряв к ней интерес, забросить на антресоль ума.
Мысль и мышление устремляются друг к другу. И момент, когда существенное одного совпадает с существом другого, мы называем конгруэнтностью идеального. Здесь важно различать темпоральное и нететическое измерение ума, когда время существования не совпадает с онтологическим временем мысли, в котором нет последовательности моментов, но есть смыслопорождение и творчество.
«Теперь» — не род хронотопа, а конверсия/инверсия бытия — в небытие и не-сущего — в сущее. Эта рокировка и есть тринокулярная рефлексия, когда триада осознаёт себя таковой не в медвежьем углу каждого деятеля по отдельности, а на общей территории и в момент, когда часы каждого синхронизированы.
Не будучи ни прошлым, ни будущим, момент «теперь» не сводится к актуальному вот-бытию, т.е. не связан ни с координатой на плоской шкале логики, ни со временем, ни с пядью земли, на которой ум застаёт себя умничающим. «Теперь» не найти со свечой в руке в модусах времени Августина — attentio, expectatio, memoria, ни в трёх формах внутреннего сознания времени Гуссерля — праимпрессия (die Urimpression); ретенция (die Retention); протенция (die Protention). Что же тогда следует различать в этом понятии? Во-первых, «теперь» — бытие мысли внутри мысли и посредством мысли. Во-вторых, «теперь» локализовано в уме, а не в атоме Демокрита, не в апейроне Анаксимандра, не в субстрате Аристотеля, не во Вселенной Эйнштейна-Минковского. По этой причине «теперь» не есть точка на плоскости или координатной прямой, но есть местоблюстительство без местопребывания, т.е. есть актуальное бытие мысли в форме само-схватывания в точке разрыва континуума, порождающем саму эту мысль, сознание, самосознание. В-третьих, в моменте «теперь» ментальное различает себя и мир объектов. В точке различения (конгруэнтности) ментальное обнаруживает свою инаковость по отношению к различаемому, а бытие и небытие в этой точке открывают друг в друге своё инобытие/ино-ничто, свою конверсию/инверсию. В-четвёртых, в «теперь» мысль/мышление схватывают своё единство и различают своё единичное и особенное. В «теперь» трехмерный рельеф мегаПОЛИСа, в котором живут люди, совпадает с двумерным ландшафтом ПОЛИСемии, где обретаются чистые идеи. В «теперь» мысль и мышление устремлены навстречу, чтобы ощутить предельное онтико-онтологическое заострение смысла своего пребывания друг в друге. Поэтому «вот-бытие» и следует понимать как свет истины, разрывающий траурный креп небытия. Осмысление диспозиции сиюминутного раскрывает потаённое Макро-и-Микрокосма. Укрощенное знанием, мгновение, как одичавший пёс укладывается у ног субъекта, признавая за хозяином право на шестоднев, — разрушение и возведение мира Ex nihilo nihil.
По этой причине «теперь» не обретается как данность, пригодная для взятия. Сиюбытность есть лишь возможность себя, которая дышит в затылок прошлому и будущему, но не присутствует в настоящем. Отсюда настоящее, если и наличествует, то только как притворно-сущее, т.е. как мысль, удостоверяющая свою собственную беспредметность, бессубстратность, бессубстантивность. А мысль и ничто – одно. Следовательно, момента «теперь» нет, не было и никогда не будет. Что же есть? Ничего нет. И даже ничто не существует, хотя аргументы, опровергающие этот тезис, излагались и не одним философом.
5.25 Мир — двунаправленный итератор: к вещам — из вещей; к основанию — к периферии.
Но не все с этим согласны. Так Тейяр де Шарден настаивал на тождестве разнонаправленных («тангенциальных») энергий, питающих физический мир с его детерминизмом, линейностью и обусловленностями. Эти энергии «радиальны» и подталкивают мир вверх, к усложнению, телеологической перспективе с абсолютным разумом на вершине, которую философ окрестил «Точкой Омега» или богом. Но мне ближе обратная перспектива Павла Флоренского, в которой детерминизм смотрящего и индетерминизм усматриваемого оборачиваются взаимным теозисом (обожением), т.е. —двунаправлены, а не однонаправлены. Ничто́ не подручное бытия, не вассал сущего, а сюзерен, вошедший в священный союз триипостасных деятелей: бытия, ума, небытия, образующих триумвират. И этот тринокуляр предоставляет приют ментальному, идеальному. И только в этом политическом союзе равных, бытие триипостасного (τρισυπόστατος) Единого: подлинно автономно, необратимо, налично, трансцендентно и имманентно.
5.3 Ничто́ — способ, которым мысль крепится к Мiру. Мысль — Ничто́. Следовательно, мысль соединена с Мiром посредством себя.
Говоря о мысли/Ничто́, я буду различать: а. прежде бытийствовавшее, но сошедшее со сцены; b. тотальное отсутствие, не имевшее рецидива существования. Это второе есть способ бытия в-себе, такое присутствие/отсутствием, такое не-наличествование, когда ни материальной, ни духовной субстанции, как, впрочем, и физической (снизу вверх) и ментальной (сверху вниз) каузации, нельзя ни обнаружить, ни помыслить. Но спросят, нет ли противоречия в том, что Ничто́ и деструктивно и структурировано, иерархично и обладает бытием в форме небытийствования, негации и ничто́жения? Отвечу: противоречие есть, но оно снимается, когда не-сущее поворачивает глаза зрачками внутрь, т.е. сознаёт себя умом, — тем, что не наличествует ни в бытии, ни в небытии. И только мысль, мыслящая посредством себя, только негация негации различают бытийствование посредством сущего и бытийствование посредством Ничто́.
5.4 Для негативного субъекта, ставшего формой само рефлексии в-себе, сущего нет в той же степени, в какой Ничто́ нет для Dasein.
И в самом деле, условия истинности требуют, чтобы вещь и ум шли навстречу, избавляясь от пут опосредования. И если принять за гипотезу мысль автора, что бытие посредством субъекта изнанкует себя, результатом чего становится чтойность, т.е. само-рефлексия, а небытие посредством негативного субъекта изнанкует себя, итогом чего оказывается за-Ничто́йность, то в обоих случаях наблюдается особенность, в равной степени присущая и позитивной и негативной онтологиям. Эта особенность состоит в том, что субъекты, чтобы что-то познать, совершают что-то со своей способностью суждения. А затем уже разукореняют и растождествляют понятие. Понятие, разваленное на череду моментов, возвращают в доопытное, докогитальное состояние, в мир явлений.
Избрав второй путь, — а в то, что слова-субъекты мыслят и полагают, автор не сомневается, — видовое понятие разваливает себя на череду моментов, и синтезирует их с учётом опыта «мутаций». В ходе обратной афферентации видовое становится родовым. Таким образом, понятие мыслится параллельно, порознь и невпопад: а. чередой своих моментов; b. негативным субъектом из недр за-Ничто́йности; с. позитивным субъектом из глубин чтойности.