Леся услышала выстрелы. То ли два, то ли три. Ей казалось, что три, но она не могла быть в этом уверенной. Когда стреляют совсем рядом, не до арифметики. Богу душу бы не отдать от неожиданности.
Выстрелы доносились справа. Леся сбавила скорость и всмотрелась в печальную композицию из пушистых сосен и памятников. Между сосновыми ветвями и резными оградами стояли силуэты людей. Леся поехала быстрее. Кладбище. Выстрелы. Люди. Ей не хотелось продолжать.
На выезде из кладбища стояла машина. Грузовик с черными номерами. У грузовика скучал молодой парнишка в военной форме. Леся всё поняла, и ей стало грустно. Леся не любила похороны.
Праздник не для всех
Она помнила свой двенадцатый день рождения. Мороз под -20 и кладбище. Кладбище было маленьким и уединенным.
Леся стояла у глубокой ямы и смотрела в тёмную пропасть. Вокруг ямы лежали кучи замёрзшей земли. Тогда Лесе тоже было грустно. У неё был день рождения, а у её двоюродного деда были похороны. Она начинала понимать, почему день рождения называют грустным праздником. Потому что это праздник не для всех.
На поминках было скучно. Кто-то что-то говорил. Кто-то ругался, а потом прикрывал рот рукой, будто опомнившись.
Леся молчала. Лишь думала, что мечтала не о таком двенадцатом дне рождения. Ей было жаль себя и стыдно одновременно. Было что-то неуместное в её мыслях, но она ничего не могла с собой поделать.
Она была ребенком и она хотела день рождения. С разноцветными шариками. С подружками, которые подарят бесполезную ерунду. С тортом и свечами. С радостью на лицах. Она хотела день рождения, которого у неё никогда не было.
Двоюродного деда никто не любил, а Леся его практически не знала. Единственное, что она помнила о деде, это странный эпизод. Вечерняя зимняя улица. Мама и бабушка впереди, а дед плетётся сзади. Мама подгоняет деда, а он останавливается, кашляет и хватается то ли за грудь, то ли за сердце. Леся говорит, что деду плохо, а маме всё равно. Она говорит, что он виноват сам и сам пусть расхлёбывает.
Дед просит Лесю помочь. Она подходит к нему поближе и вдыхает странный запах. Она не замечала, чтобы от других людей пахло также. Лесе хочется отойти и вдохнуть морозный воздух, чистый и свежий, но она держит себя руках. Ей жаль деда. Жаль, потому что никто не хочет ему помогать.
Дед опирается о Лесю, и они идут по улице. Снег хрустит под сапогами, а у фонаря мерцает тусклый свет. Дед болтает без умолку, а Леся молчит. Она лишь делает вид, что слушает.
Мама оглядывается и цокает. Лесе становится не по себе. Она беспокоится, как бы ей не влетело. Добрые дела – хорошо, а собственная шкура дороже.
Они идут долго. Словно целую вечность. Дед благодарит Лесю, а мама посмеивается. Дед не обращает внимания на насмешки. То ли привык. То ли понял, что это пустое занятие.
Итак, Леся не любила похороны, не любила кладбища. Она любила кататься на велосипеде. В движении чувствовалась жизнь.
Для кого эта радость придумана
Коллеги подшучивали над ней. Взрослая тётка, а катается на велосипеде. Несолидно как-то.
Леся хотела, чтобы ей было всё равно, но ей всё равно не было. Шуточки коллег её задевали. Она была не такой как все и не знала, как жить по-другому.
Автомобиль был Лесе не нужен. У неё не было потребности ездить быстро и далеко. Ездить близко не было смысла. Близко она могла дойти пешком, но предпочитала доехать на велосипеде.
Леся говорила об этом коллегам, но они не слушали. У них тоже не было потребности ездить быстро и далеко, но автомобили были. Они не представляли, как можно обходиться без машины. Стоит к чему-то привыкнуть, и жизнь без этого кажется пустой.
Каждое утро Леся думала, а что если коллеги правы? Что если взрослые на велосипедах не ездят. У здания на 10 этажей, в котором находился офис, была парковка для машин, а для велосипеда парковки не было. Леся цепляла трос за тощую берёзку и плелась к лифту, ловя на себе взгляды мужчин и женщин, расставшихся со своими машинами.
Леся чувствовала себя неловко. Её маршрут проходил мимо школы, и у школы велосипедная парковка была. Добротная и скорее всего охраняемая.
Леся не понимала, зачем делить житейские радости для взрослых и детей. Почему взрослые должны себе в чем-то отказывать только по тому, что они взрослые.
Когда человек взрослеет, жизнь не заканчивается, а некоторых житейских радостей в детстве может и не быть. Например, у Леси во дворе не было качелей. Горка была. Турники были. Даже футбольное поле было, а качелей не было.
Леся променяла бы все сладости на качели, но такой обмен не предлагался.
Качели были в дворе через два дома, и Леся тайком от родителей бегала туда. Час в очереди и 5 минут удовольствия. Качели нравились не только Лесе.
Когда Лесе было лет 20, она заметила пустые качели и вспомнила, как мечтала о таких же в своём дворе. Она села на качели, но не успела раскачаться. На неё набросились старушки у подъезда. Взрослая девка на детской площадке. Позор.
Лесе пришлось уйти. Со старушками у подъезда лучше не связываться.
Теперь у Леси есть велосипед. Её личный велосипед. Её собственная житейская радость. Какая разница, для кого эта радость придумана: для детей или взрослых? Главное, кто в ней нуждается. Главное, кого она заряжает энергией.
Ладно, качели. Качели ставили для детей. Не для всех детей, но всё же не для взрослых. Велосипед же она покупала для себя. Почему же тогда кто-то упрекает её в том, что она играет с игрушками не по возрасту?
Леся вспомнила о выстрелах и поёжилась. Она боялась смерти и всего, что с ней связано. Боялась осознать, что умирает несчастной. Так и не отпраздновав день рождения. Так и не накачавшись на качелях до головокружения. Так и не накатавшись на велосипеде до состояния «больше не могу».
Леся знала, что все умирают несчастными. Что все жалеют о том, что не делали то, что хотели, потому что боялись осуждения и косых взглядов.
Сейчас Леся едет, куда глаза глядят, а кого-то провожают выстрелами. Это её «сейчас». Это её «велосипед». Это её «житейская радость».
История вымышленная. Все совпадения случайны.
Мой блог ВК