Только мы тронулись, все еще суета, сумки по местам раскидывают, дети капризничают. И вот заходит он. Ну, такой, знаешь, воин плацкарта. Не старый, не молодой, с лицом, на котором написано «я всегда прав», и с огромной сумкой-тележкой, которой он всех по ногам задевает. Билет у него в телефоне, он тычет им проводнице, та показывает ему место: нижнее, у окна, самое удобное. А на нем уже сидит молодая женщина, ну, совсем девочка, с ребенком на руках. Годовасику, не больше, капризничает, ревёт, она его укачивает, своё нижнее, кстати, место ей досталось — верхнее, над этим.
Воин подходит, ставит свою сумку и так, без всякого «здравствуйте», бухает: «Это моё место. Освобождайте». Девушка аж подпрыгивает, испуганно так: «Ой, простите, я вот только с ним присела, он успокоится — я на свою верхнюю переберусь, я просто его немного укачать хотела». А он, даже слушать не желая, как заведённый: «Мне всё равно. Я за нижнее платил, я на нём и сидеть буду. А вы со своим ором — это ваши проблемы. Быстро освободили моё место!»
Тут уже вся секция на него смотрит. Бабушка напротив аж привстала: «Мужчина, вы что? Ребёнка же жалко! Дайте ей минут пять! Куда вы её гоните?» А он ей, ледяным таким тоном: «А вы, бабла, не в своё дело не лезьте. Правила железнодорожного транспорта знаете? Место указано в билете. Всё». И поворачивается к девушке: «Я не собираюсь повторять. Или вы сами, или я проводницу вызову».
Девушка вся красная, чуть не плачет, смотрит на него испуганно, хватает ребёнка, который от всего этого ора ещё пуще раскричался, и начинает карабкаться на верхнюю полку. Еле-еле, с ребёнком на руках, неудобно. А он стоит, ждёт, каменный, пока она свои вещи с полки перехватит. Как только она слезла, он тут же развалился на её месте, у окна, ноги вытянул, довольный такой.
Воцаряется тягостное молчание. Слышно, как наверху ребёнок плачет, а мама его шепотом успокаивает. Все в вагоне на этого типа косится, а он делает вид, что ничего не происходит, телефон достал, в него уткнулся. Бабушка наша не выдерживает, шипит ему: «Человечность надо бы иметь!» А он ей, не отрываясь от экрана: «Свою человечность на бензин потратил. А за это место я деньги платил. Всё по закону».
И вот, думаю, всё, сейчас будет тихий гнев и все разойдутся. Но нет. Наша проводница, Татьяна (я потом её имя узнала), она шла по вагону, всё это видела. Подходит она к его дивану, такая вся официальная. «Мужчина, ваши документы и билет». Он их показывает, победно так. «Всё верно, — говорит она. — Место №13, нижнее. А теперь прочтите, пожалуйста, вот этот пункт в правилах оказания услуг». И тычет пальцем в памятку у себя в планшете.
Он хмурится, читает. А мы все смотрим, уши на макушке. И видно, как его уверенность потихоньку сдувается. Проводница громко, на весь вагон, так, чтобы все услышали, объясняет: «Согласно правилам, пассажиры с детьми до десяти лет, особенно на верхних полках, имеют право на повышенное внимание и посильную помощь от проводного персонала и других пассажиров. А вы, я вижу, не только не помогли, но и создали конфликтную ситуацию. Так что либо вы сейчас вежливо предложите молодой маме спуститься и займёте её верхнее место, либо на следующей станце я составлю на вас акт о нарушении общественного порядка и вас удалят из поезда. Выбор за вами».
Он сидит, смотрит на неё, потом на нас — а все на него смотрят с немым укором. Побледнел весь. Понял, что его «закон» дал серьёзную трещину. Промямлил что-то типа: «Да я же не знал...». Но проводница неумолима: «Ну так сейчас узнали. Ваши действия?»
Пришлось ему подниматься. Скомкано так буркнул девушке наверху: «Спускайтесь». Та молча, с ребёнком на руках, спустилась. Он зашуршал своими пакетами, вздохнул и с недовольным видом полез на её верхнюю полку. Забрался туда и замолк на всю оставшуюся дорогу.
А девушка села у окна, ребёнок её почти сразу уснул. Бабушка наша ей яблочко протянула. Воин же наш отсиживался наверху, как в изгнании. С тех пор его никто не видел и не слышал. Вот так закон и человечность всё-таки победили, благодаря одной принциальной проводнице.