Она умерла. Официальная причина – «остановка сердца». Неофициальная, которую знали все, кто видел её после сорока, – остановка желания жить. Постепенная, день за днём, разочарование за разочарованием.
Это я про свою тётю, которую видела раз пять в жизни на неловких семейных сборищах. А мне она оставила двушку. В Москве. Не в центре, конечно, не там, где пахнет деньгами и амбициями, а там, где пахнет свежим асфальтом с только что построенной дороги и усталостью тех, кто едет с работы. Но всё равно – двушка. В Москве.
Спасибо, тётя? Или кому там вообще сказать? Вот и всё, что у меня есть. Всё, что осталось от незнакомой женщины. Теперь её наследие измеряется в квадратных метрах. Тридцать восемь. С балконом. Две комнаты, кухня, санузел. Целых тридцать восемь квадратов тишины, в которой я слышу, как сохнет лак на ногтях. Или это скрипит паркет? Нет, это точно лак. Паркет скрипит громче.
Особенно гордо звучит, когда понимаешь, что досталась она не благодаря упорному труду, не головокружительной карьере, не гениальным инвестициям и даже не удачному браку с перспективным амбициозным мужчиной. Нет. Она досталась просто потому, что я оказалась единственной более-менее живой родственницей в завещании. Видимо, все остальные были настолько умны, что отказались.
И кто я такая, чтобы жаловаться? Я, которая теперь живет в трофее чужого одиночества.
Хотя, если подумать без сантиментов, может, тётя просто знала. Знала, что мне, её племяннице, с моей-то врождённой способностью говорить невпопад, лицом осла, ростом гнома и аллергией на фальшивые улыбки офисных открыток, не светит ровным счётом ничего. Ни семьи, ни карьеры, ни даже банального женского счастья в виде совместного поедания торта на кухне в три часа ночи. Так что она, в своей одинокой прозорливости, оставила мне самое ценное, что может быть в этом муравейнике, в этой каменной коробке под дождливым небом. Бетонную коробку. Чтобы было где доживать свои дни в относительном, условном, но всё-таки комфорте. Ну хоть не на улице. Не в общаге. Не в съёмной клетушке с вечно плачущей соседкой за стенкой.
Я просто принимаю это как факт: вот квартира, вот я, вот тишина, которая сгущается с каждым днём, превращаясь в желе. И больше ничего не будет. Никогда. Это не депрессия. Это – констатация. Финал.
Раньше, до этого, я ютилась в той самой съёмной однушке. Хрущёвка, серая, вся в трещинах, словно повторяла морщины хозяйки. Там стены дышали чужими жизнями, сквозь щели в окнах доносились ссоры и чужая музыка. Это был ад. Но ад честный. Понятный. Там всё кричало: «Всё тлен! Расслабься и смирись!» И не надо было строить иллюзий. Не надо было притворяться, что это твоё.
Но судьба (или неведомая тётя) сжалилась. Наследство. Знакомое слово? Для тысяч – мечта. Для меня – просто смена обложки у одной и той же книги. Давали ключи. И вот я здесь. В «современном доме». Современном. С стеклопакетами, которые не пропускают звуки чужой жизни, с подъездом, который пока ещё пахнет не старческим страхом, а свежим ремонтом, и с соседями, которых пока не знаешь настолько хорошо, чтобы желать им тихой и мучительной. Прогресс. Цивилизация.
И знаете, что? Иногда, по-чёрному, по-идиотски, я скучаю по той развалюхе. Там была душа. Убогая, чужая, но душа. А здесь – стерильно. Чистенько, аккуратненько, ровненько. И как-то особенно остро, до кома в горле, чувствуешь, что это всё – навсегда. Эти стены простоят ещё лет пятьдесят. Этот ламинат, может, лет десять. А я? А я здесь буду стареть. Я буду ходить по этим квадратным метрам, пока не сотру каблуки. Это не начало. Это – финальная точка на карте.
Но знаете, что самое смешное, просто анекдот в стиле абсурдного театра? Когда я переезжала, тащила эти свои четыре коробки с барахлом (потому что больше у меня ничего и не было), мне казалось – вот оно! Новые обои, новый воздух, новая я !
А оказалось,что я просто перетащила сюда всё то же самое. Себя. Своё нутро. Свою пустоту. Свою апатию. Только теперь в упаковке «евро». Новый ад. С дизайнерским ремонтом. Экскурсия в обитель тихого отчаяния. Добро пожаловать.
Заходите, проходите. Не звоните – я и так знаю, что вы пришли. Дверь не заперта. Она у меня почти никогда не заперта. Крадите? Да ради бога. Тащите всё. Фен, который я не использую? На здоровье. Половину косметики, которая давно просрочена? Удачи. Холодильник, в котором живёт одинокое молоко и баночка оливок? Ваша взяла. Может, хоть вам это всё пригодится. Мне-то уж точно нет.
Только каблуки снимите, пожалуйста. Ламинат новый. Блестит. А у меня больше нет сил, да и желания что-то беречь. Хотя зачем? Всё равно лет через пять, ну десять, он протрётся, потускнеет, поцарапается, как и всё в этой жизни. Как и я. Но пока – вот, смотрите, блестит. Ловит скупые лучи пасмурного московского солнца. Как будто и правда у кого-то здесь есть будущее. Как будто здесь будут ставить коляску или хотя бы сушиться цветы на подоконнике.
А будущего нет. Я это уже поняла. Окончательно и бесповоротно. Есть только бесконечное, зацикленное, однообразное настоящее. День за днём, год за годом. Один и тот же потолок, один и тот же вид из окна, одни и те же мысли, бегающие по кругу, как хомяк в колесе, которое заело.
Коридор. Дорога в никуда.
Вот он,встречает вас первым. Длинный, узкий, как мои шрамы от старых ран. Кажется, что он длиннее, чем есть на самом деле. Оптическая иллюзия, созданная пустотой. На стене – ни картины, ни зеркала. Голая, белая, под будущие шедевры. Минимализм. По-моему, так это называется. По-моему – это когда нечего вешать и не для кого стараться.
Ведёт этот коридор всего в два места. В две комнаты. В одной я сплю, другая практически пустая, я даже туда и не захожу почти. Хотя иногда, в особенно мазохистские вечера, я туда всё-таки захожу. Стою посредине, на холодном полу, смотрю на голые стены и думаю: «Ну вот, есть же место. Можно было бы… ну, я не знаю… устроить кабинет для шитья? Принять гостей? Устроить вечеринку для таких же, как я?» А потом я тихо фыркаю. Смех звучит непривычно, пугая меня саму. И быстро тонет в тишине. Кому я такая нужна? С моей вечной грустью в глазах, с моим сарказмом, с моей уверенностью, что всё бессмысленно? Даже себе. Я себе не нужна.
Поэтому я выбрала себе правую комнату – поменьше. Там я и буду медленно, но верно, день за днём, превращаться в призрака. В своё собственное привидение. Работать? Надеяться? Ставить цели? Нет уж, спасибо. Я не из тех, кто верит в эту ересь, придуманную, чтобы продавать курсы. Хотя, конечно, приятно иногда, по привычке, залезть в инстаграм и посмотреть, как бывшие однокурсницы, уже с мимическими морщинами, но такие воодушевлённые, хвастаются своими семьями, карьерными взлётами (с потолка в два метра), прочими «успехами» и поездками на Гоа. А я вот – нет. Не взлетела. Даже не пыталась. Не вписалась в этот красивый ряд. Зато у меня нет кредитов. Ни одного. И это, наверное, единственное, в чём я их превзошла. Моя квартира – моя. Вся. Без долгов банку. Вот он, мой скромный триумф.
Да и кому я нужна? Мужчине? Который обрадуется, что есть квартира? Ха. Такие, поверьте, находятся быстро. С умным видом, с планами на перепланировку. Но ещё быстрее они понимают, что стены не заменят личность, холодильник не наполняется сам по взмаху кредитной карты, а смотреть каждый вечер в потолок вместе со мной – сомнительное удовольствие. Потом начинаются вздохи: «Ну почему ты не можешь быть как все? Найти нормальную работу? Захотеть чего-то?» А я и не хочу быть как все. Я видела, чем заканчивается это «быть как все». Моей тётей. Или её подругой.
Хотя, если честно, признаться в темноте этому экрану… иногда, просыпаясь утром, хочется не тишины. Хочется, чтобы кто-то спросонья пробормотал: «Кофе будет?» Чтобы пахло не пылью и одиночеством, а чем-то другим. Мужским одеколоном, жареной яичницей, жизнью. Чтобы был не просто звук включённого чайника, а ещё и голоса, спор. Но это не про меня.
Это про других – встроившихся. Правильных.
Семья – это ведь не про любовь. Нет. Семья – это бесконечный список покупок, стресс, обязательства, слёзы, ипотека на двоих, кредиты на ребёнка. Квартира – это просто бетонная коробка. Не более. Безлюдный остров. Но зато мой остров. И в этом есть какая-то жалкая, убогая, но гордость. Я – королева этого замка. Королева без подданных, без короля, без даже придворного шута. Королева-отшельница.
Кухня. Царство одинокой пасты и немого окна.
Проходим дальше.Вот она – кухня. Место силы одиноких людей. Место, где я разогреваю замороженные котлеты в микроволновке, где кипячу чайник и иногда стою у окна, думая, что вот оно, счастье: своя жилплощадь. Свой угол. Своя конфорка.
Хотя «счастье» – это слишком громко. Скорее, отсутствие особых проблем. Не надо снимать, не надо ехать через полгорода на работу, чтобы заработать на эту аренду. Можно хоть каждый день есть одну и ту же пасту с соусом из банки – и никто не скажет ни слова. Никто не поморщится. Никто не спросит: «И это всё?»
Да, по документам – квартира 38 квадратов. По ощущениям – клетка. Но клетка – это ведь не всегда плохо, верно? В клетке можно чувствовать себя в безопасности. Особенно если за её пределами – огромный, шумный, яркий, яростный мир, в котором тебе всё равно нет места. Который тебя отторгает, как инородное тело. Здесь, в клетке, я защищена. От мира. От себя. От надежд, которые больно бьют при падении.
Балкон. Мой позорный столп.
Там я иногда стою и курю,глядя, как в других окнах, в таких же квадратах, как мой, зажигается вечерний свет. В них – жизни. Настоящие. Там ссорятся, мирятся, смотрят сериалы, готовят ужин, играют с детьми. У меня – только чад сигаретного дыма да тишина, которую, кажется, можно резать ножом. Тишина – это ведь тоже неплохо. Никто не кричит, не требует, не разочаровывается. Тишина – самый честный мой собеседник.
Ванная. Зеркало, которое я так и не повесила.
Да,вот она. Маленькая, тесная. Видимо, наследство не включает в себя расширение пространства для экзистенциальных кризисов под душем. Здесь можно либо мыться, либо думать о смысле бытия. Совмещать не получается.
Зеркало до сих пор не висит – лежит где-то на антресолях. Я крашусь в коридоре, у большого шкафа-купе, в отражении которого я кажусь себе меньше, бледнее, размытее. И это правильно. Зачем? Зачем смотреть себе в глаза слишком часто? А то вдруг увижу что-то, что мне не понравится. А вдруг это что-то посмотрит на меня в ответ? Нет уж, спасибо. Экономия на зеркале – это экономия на нервах.
Стиральная машинка – мой верный, преданный друг. Она шумит, булькает, вибрирует и хотя бы не задаёт глупых вопросов. Не спрашивает: «А чего это ты всё одна? А куда мы движемся?» Она просто стирает. Бельё. Постельное. Моё одиночество.
Комната. Трон одинокой королевы.
Вот она,сердцевина. Моя «гостиная». Она же спальня. Она же кабинет. Она же всё. Телевизор. Он не работает. Нет, он включается, даже показывает какие-то сериалы. Но я его не смотрю. Зачем? Чтобы смотреть на чужие улыбки, чужие успехи, чужие жизни? Нет, спасибо. Он просто чёрное зеркало, в котором тускло отражаюсь я сама.
Диван, на котором я сплю. Комод, который выглядит так, будто его собирали в полной темноте. Но он мой. Как и всё здесь. Вся эта мебель – самая дешёвая, с кривыми ручками. Но я её выбирала. Сознательно.
Иногда,очень редко, приходит подруга. Мы сидим на этом самом диване, смотрим не на телевизор, а в стену, молча пьём вино из бокалов и иногда обсуждаем, какая жизнь – дурацкая, странная, нелепая штука. Потом она уходит. И после её ухода тишина возвращается не просто той же – она становится ещё гуще, ещё плотнее. Как будто квартира, это неодушевлённое существо, наказывает меня за то, что я ненадолго забыла главное правило: здесь должна быть только я. Только я и мои мысли. Нарушила правило – получи наказание. Получи порцию тишины с тройной дозой.
Кому достанется это счастье?
Когда-нибудь, и я чувствую, что это случится очень скоро, я умру. Не как тётя – не от тоски. От чего-то другого. От скуки. От апатии. От тишины. И кому-то достанется эта квартира. Этот лакомый кусок московской недвижимости. Может, какому-нибудь далёкому родственнику, который даже не вспомнит, как меня звали. А может, её просто продадут с молотка, и всё моё несостоявшееся будущее вынесут на помойку, чтобы освободить место для новых обоев, новой мебели, новых надежд, которые тоже, впрочем, рано или поздно умрут.
Но пока – вот она, моя крепость. Моя тюрьма. Мой рай и мой ад. Две комнаты, кухня, балкон. И бесконечное, вечное, гулкое эхо собственных шагов. Оно звучит даже тогда, когда я не двигаюсь. Оно – внутри.
Заходите, если хотите. В гости. Только ненадолго. Пожалуйста. Потому что я уже привыкла. Привыкла к тишине. А то вдруг мне понравится, что кто-то есть. Что кто-то дышит рядом, шуршит пакетом, смеётся. А потом вы уйдёте. И дверь за вами закроется. И будет ещё тише, чем было до вашего прихода. Тишина после шума – самая страшная.
Я могла бы, конечно. Теоретически. Я могла бы изменить что-то. Могла бы выкрасить эти стены в яркий цвет. Купить новую, красивую мебель. Найти ту самую работу. Попробовать. Сделать усилие. Но я не буду. Потому что я знаю – это не изменит главного. Квартира останется квартирой. Одиночество останется одиночеством. А я – я так и буду сидеть здесь, на этом диване, слушая, как тикают метафорические часы на кухне. И ждать. Хотя уже даже не знаю – чего.
Зато вид на Москва-Сити из окна на кухне открывается хороший. Особенно ночью, когда там зажигаются огни небоскрёбов – такие далёкие, такие недостижимые.
Кажется, будто где-то там, за стеклом, кипит жизнь. Будто там принимают важные решения, влюбляются, разочаровываются, живут на полную катушку. Но это не про меня. Это про других. Я просто смотрю. Стою у окна с остывшей кружкой чая и просто смотрю. И жду. Хотя уже давно перестала понимать, чего же я жду.
В общем, как вы уже поняли, всё достаточно печально, грустно, безнадёжно и тоскливо у меня. Я не спиваюсь, как героиня какого-нибудь романа. Не хочу. Но с каждым днём, с каждой минутой, проведённой в тишине этих стен, я понимаю свою тётю всё лучше и лучше. Всё безоговорочнее.
Каждый мой день – это один и тот же ритуал, одно и то же священнодействие отчаяния: проснуться, понять, что ничего не изменилось и не изменится, и снова закрыть глаза, надеясь, что...