— Да кто ты такая, приживалка несчастная, что-то не нравится — катись отсюда! — верещала Елена Борисовна, размахивая кухонным полотенцем, как боевым знаменем.
Я стояла у плиты и помешивала борщ, стараясь не реагировать на очередную истерику свекрови. За три года совместной жизни я привыкла к её нападкам, но сегодня что-то было особенное в её голосе — какая-то болезненная злость, граничащая с отчаянием.
— Разлеглась тут, как барыня, — продолжала она, нервно теребя фартук. — Всё тебе не так, всё не по-твоему! А что ты в этот дом принесла, кроме своих капризов?
— Елена Борисовна, — тихо сказала я, не оборачиваясь, — я просто попросила не солить мясо так сильно. У Димы проблемы с давлением.
— У Димы! — она засмеялась истерически. — Мой сын тридцать лет прожил без твоих советов, и ничего, здоровый был!
Я убавила газ под кастрюлей и наконец повернулась к ней. Елена Борисовна выглядела старше своих пятидесяти восьми — седые волосы растрепаны, лицо красное от гнева, в глазах блестели слёзы злости.
— А теперь что, заболел? — добавила она тише, но не менее ядовито.
— Нет, просто профилактика...
— Профилактика! — она швырнула полотенце на стол. — Все эти ваши профилактики, диеты, здоровые образы жизни! Раньше люди ели что дают и жили до ста лет!
В её словах слышалось что-то большее, чем просто раздражение по поводу соли. Я внимательно посмотрела на свекровь. Мы жили в одной квартире три года, но я до сих пор не могла понять, откуда берётся эта её постоянная неприязнь ко мне. Дима говорил, что мать просто привыкла быть единственной женщиной в его жизни, но мне казалось, что дело в чём-то другом.
— Елена Борисовна, — сказала я осторожно, — может, поговорим спокойно? Что вас так расстроило?
— Расстроило? — она села на стул и зло посмотрела на меня. — А ты как думаешь, что меня расстроило? Ты же умная такая, образованная.
В последнем слове прозвучала особенная горечь. Я села напротив неё, пытаясь понять, что происходит. Обычно наши ссоры касались бытовых мелочей — кто как готовит, убирает, стирает. А сегодня свекровь словно выпускала пар, накопившийся за долгие месяцы.
— Скажите мне прямо, что вас беспокоит, — попросила я.
— Беспокоит? — она горько усмехнулась. — Меня беспокоит, что какая-то девчонка пришла в мой дом и всё тут переворачивает с ног на голову. Меня беспокоит, что мой сын теперь каждое моё слово через тебя пропускает. Меня беспокоит, что я в собственной квартире чужой стала!
— Но это же наш общий дом теперь, — попыталась я её успокоить. — Мы же семья.
— Семья? — она вскочила со стула. — Какая же мы семья, если ты меня за человека не считаешь? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как морщишься, когда я что-то говорю?
— Я не морщусь, — растерянно возразила я. — И за человека, конечно, считаю.
— Да ну? — Елена Борисовна подошла ближе, в её глазах что-то мелькнуло. — А помнишь, на прошлой неделе, когда я рассказывала про работу, ты так красиво зевнула и сказала: "Как интересно"?
Я попыталась вспомнить. Действительно, на прошлой неделе свекровь долго жаловалась на свою начальницу в бухгалтерии, и я, уставшая после работы, слушала невнимательно. Но это же нормально — иногда люди устают.
— Извините, если показалось невежливым, — сказала я. — Я не хотела...
— Не хотела! — она засмеялась зло. — Ты никогда ничего не хочешь. Ты просто живёшь, как принцесса, а мы, простые люди, должны вокруг тебя плясать.
— Елена Борисовна, что вы говорите? Какая я принцесса? Я работаю наравне со всеми, домашние дела делаю...
— Работаешь! — она презрительно фыркнула. — В своём офисике, за компьютером. Пальчики не запачкать, маникюр не испортить. А я сорок лет в бухгалтерии горбачусь, цифры считаю, а ты смотришь на меня, как на... как на прислугу!
Мне стало неловко. Неужели я правда так себя веду? Я работаю менеджером в IT-компании, и да, работа у меня чистая, офисная. А Елена Борисовна всю жизнь работает бухгалтером на заводе. Но я же никогда не показывала, что считаю свою работу лучше!
— Я никогда не считала себя лучше вас, — сказала я искренне. — И если создалось такое впечатление, то мне очень жаль.
— Не считала? — голос свекрови стал тише, но злее. — А помнишь день рождения Димы в прошлом году?
Я напряглась. День рождения мужа... Что там было такого?
— Помню, — осторожно ответила я.
— Помнишь, как ты подарок мой комментировала? — Елена Борисовна села обратно на стул, но взгляд не отводила. — Я ему рубашку подарила, самую красивую, какую смогла купить на свою зарплату. А ты говоришь: "Какая интересная расцветка, очень... оригинально".
У меня ёкнуло сердце. Я помнила ту рубашку — ярко-синюю с крупными золотистыми цветами. Честно говоря, она действительно показалась мне безвкусной, но я старалась быть вежливой.
— Я хотела сделать комплимент, — слабо оправдывалась я.
— Комплимент? — Елена Борисовна горько усмехнулась. — Да у тебя голос был такой... презрительный. Как будто ты говорила: "Боже, какая дешёвка". А потом ты подарила ему свой подарок — эти дорогущие часы. И все ахали, какие красивые, какие стильные.
— Но это же были просто часы, — растерянно сказала я. — Димина мечта.
— Мечта! За сто тысяч! — свекровь встала и принялась ходить по кухне. — А я два месяца копила на ту рубашку. Два месяца! Отказывала себе во всём, чтобы сыну что-то хорошее купить. А ты одним махом все мои старания перечеркнула.
Мне стало стыдно. Я действительно не подумала тогда о том, что мой дорогой подарок может затмить подарок Елены Борисовны. Но разве это моя вина, что у меня зарплата больше?
— Простите, — сказала я. — Я не думала...
— Не думала! — она остановилась и пристально посмотрела на меня. — Вот именно. Ты никогда не думаешь о людях вокруг. Ты живёшь в своём мирке, где всё красиво и дорого, а мы для тебя — так, фон.
— Это неправда, — возразила я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Я стараюсь быть хорошей невесткой, помогаю по дому, уважаю ваши правила...
— Мои правила? — она засмеялась истерически. — Какие ещё правила? Ты же с первого дня всё по-своему делаешь! Переставила мебель, поменяла шторы, даже посуду свою принесла — мол, моя старая не подходит!
— Но вы же сами сказали, что можно что-то обновить, — напомнила я.
— Я сказала "можно что-то обновить", а не "снести всё к чёртам и построить заново"! — крикнула свекровь. — Я в этой квартире двадцать лет живу, понимаешь? Двадцать лет! Каждая вещь здесь — моя история, моя жизнь. А ты пришла и всё выбросила, как мусор.
Я опустила глаза. Когда мы с Димой решили жить вместе с его матерью, чтобы не снимать отдельную квартиру, я действительно внесла много изменений. Но я думала, что делаю лучше! Купила новую мебель, красивые шторы, современную технику...
— Я хотела как лучше, — прошептала я.
— Как лучше? — голос Елены Борисовны стал тише, но в нём прозвучала такая боль, что я подняла голову. — Лучше для кого? Для тебя? А я что, не человек? Неужели тебе не приходило в голову спросить, хочу ли я этих перемен?
Тишина повисла в кухне. За окном шумели машины, где-то играли дети, а здесь, между нами, пролегла пропасть непонимания, которую я только сейчас увидела во всей её глубине.
— Елена Борисовна, — начала я, — я не знала, что вы так чувствуете. Давайте всё исправим. Если хотите, можем вернуть ваши вещи...
— Мои вещи? — она печально улыбнулась. — А где они теперь? В мусорном баке. Потому что ты сказала, что они "морально устарели" и нужно освобождать пространство для "нового этапа жизни".
Слова бились в мою память, как осколки. Да, я говорила что-то подобное. Мне казалось, что я мудро рассуждаю о том, как важно не цепляться за прошлое. А оказывается, я просто выбрасывала чужую жизнь.
— Прости меня, — сказала я искренне. — Я поступила неправильно.
Елена Борисовна села за стол, вдруг совсем обессилев.
— Знаешь что самое обидное? — тихо сказала она. — Дима меня теперь защищает от тебя, как от врага. Раньше мы с ним обо всём говорили, а теперь он боится лишнее слово сказать, чтобы ты не обиделась.
— Но я же не запрещаю вам общаться!
— Не запрещаешь, — она кивнула. — Но когда мы разговариваем, ты сидишь рядом с таким лицом... как будто мы заговор против тебя строим. И Дима это видит, нервничает.
Я хотела возразить, но поняла, что свекровь права. Когда они с сыном говорили о чём-то своём, из прошлого, я действительно чувствовала себя лишней и, наверное, показывала это.
— А в прошлый четверг, — продолжила Елена Борисовна, — когда я заболела и попросила Диму сходить в аптеку, ты сказала: "У нас важная встреча, не можешь потерпеть до завтра?"
Мне стало стыдно до жжения в щеках. Да, я сказала это. У нас действительно была встреча с друзьями, на которую мы опаздывали.
— Простите, — повторила я. — Это было неправильно.
— Неправильно, — согласилась свекровь. — И знаешь, что я поняла в тот момент? Что для тебя я не человек. Я просто препятствие на пути к твоему счастью. Старая, глупая, бедная препятствие.
Слова повисли в воздухе. Я сидела и переваривала услышанное, чувствуя, как рушится вся моя картина мира. Я считала себя хорошим человеком, воспитанной, доброй. А оказывается, для самого близкого человека в жизни моего мужа я была просто эгоисткой.
— Тогда почему вы молчали все эти годы? — спросила я. — Почему не сказали мне раньше?
Елена Борисовна подняла на меня усталые глаза.
— А что толку было говорить? Ты бы всё равно не поняла. — Она помолчала, а потом добавила тише: — Да и не хотела я Диму расстраивать. Он тебя любит, счастлив с тобой. А я... я думала, что привыкну.
— А теперь?
— А теперь я устала, — призналась свекровь. — Устала чувствовать себя лишней в собственном доме. Устала изображать радость, когда внутри всё горит.
Она встала, подошла к окну, долго смотрела во двор.
— Знаешь, что я решила? — сказала она, не оборачиваясь.
— Что? — шёпотом спросила я.
— Завтра я иду оформлять документы. — Елена Борисовна повернулась ко мне, и в её глазах я увидела твёрдую решимость. — Хватит. Хватит мне быть приживалкой в собственной жизни.