— Да мне плевать, что он твой друг детства, Дима! — сказала Лена негромко, но так, будто ставила печать. — Он унижает тебя при всех, а ты сидишь и улыбаешься, словно так и надо.
Её голос тонул в гулком гомоне за стеной. В гостиной звенели бокалы, смеялись, кто-то спорил про ипотеку, кто-то требовал музыку погромче. На кухне пахло жареным перцем, вином и мятой из льда для коктейлей. Дима держал Лену за запястье — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Он отдёрнул руку, будто обжёгся: на её коже остался бледный след от его пальцев.
— Я просто... я зашёл, — он сглотнул. — Ты стояла слишком близко к Серёге. И это выглядело… ну…
— Ты правда сейчас про «слишком близко»? — Лена коротко усмехнулась и сделала шаг к нему. — Я объясняла ему, что он перегнул. А ты где был, когда он рассказывал, как ты «вечно в белых воротничках»? Когда он звал тебя «Кнопка» на весь стол, «потому что Димочку можно нажать — и он сделает, как скажут»? Где?
Дима отвёл взгляд. На столе за её спиной — разделочная доска, нож, половинка лайма, бокал с оплавившимся льдом. Из коридора тянуло тёплым воздухом, пахнущим чужими духами. Он слышал, как Серёга где-то там тянет гласные — всегда громче других, всегда как будто на сцене.
— Это шутки, — выдохнул Дима. — Мы же так всю жизнь… Просто он… ну, все пьют. Он перегнул, да. Я потом ему скажу.
— Потом? — Лена прищурилась. — Когда? Завтра? Когда он уйдёт и останется его смех у тебя в голове? Или через год на его дне рождения? Ты опять отложишь — и снова будешь наливать ему, пока он рассказывает, как «ты без него бы в институт не поступил»?
Дима открыл рот, чтобы возразить, и тут в голове вспыхнула недавняя сцена, как вспышка вспышки камеры.
…Их стол ломился от закусок: тарелки с оливками, какая-то хитрая брускетта от Кати, свечи в бутылках. Серёга сидел во главе, развалившись, рубашка навыпуск, ремень дорогой. Он постукивал вилкой и рассказывал очередную «тёплую историю».
— Помнишь, братан, как тебя со второго курса выносили? — повернулся он к Диме. — Ну, ты же сам не потянул бы «вышку» без меня. Я-то в деканате всё разрулил! А он сидел, глазами хлопал… — Серёга смачно прищурился и, повернувшись к Лене, добавил: — Он добрый, твой Димка. Но слабенький. Ему лидер нужен. С детства так.
За столом захохотали. Кто-то сказал: «Да ладно, Серый!», кто-то: «Ой, ну вы дружите, вам можно». Лена тогда вытянула спину, положила вилку и медленно, очень внятно произнесла:
— Серёж, ты, наверное, не заметил, но Дима — взрослая самостоятельная единица. И твоя версия истории — мягко говоря, однобокая.
Серёга расплылся в улыбке, поднял ладони: «Всё, всё, шутка». А Дима — Дима усмехнулся, подлил Серёге виски и почувствовал облегчение. Он был уверен, что «спуск» — это самое мудрое. Он смотрел в тарелку и кивал, когда Серёга рассказывал, как «помог ему по работе» — хотя на самом деле «помощь» была в том, чтобы позвонить знакомому и громко сказать при всех: «Я тебя вытяну, ты без меня никто».
…И вот теперь Лена стояла напротив него в узком коридоре между кухней и ванной. Лампочка под потолком была тёплая, почти жёлтая, и от неё на её скуле блестел крошечный блик. Она дышала ровно. Он — нет.
— Я защищала тебя за столом, — сказала она тихо. — Но это не моя война. Это твоя. И ты провалился. Он как в школе — дёрнул тебя за ухо, назвал «Кнопкой», а ты улыбнулся. Потому что так безопаснее.
— Не драматизируй, — хрипло ответил Дима. — Мы с ним… Это же Серёга. Он меня знает лучше всех.
— Вот именно, — Лена кивнула. — Он знает все твои кнопки. И жмёт их ради забавы. И ты ему это позволяешь — и этим меня предаёшь. Потому что когда он унижает тебя, он унижает и меня. В моём доме. При моих друзьях.
В гостиной ударила басом колонка, кто-то сморщил «уууу», поднялись руки над столом; смех прокатился волной. Дима услышал Серёжин голос — тянущий, с растяжкой под финал каждой фразы:
— …я ему ещё в девятом классе говорил: «Димон, без меня ты пропадёшь». И ведь послушал же!
Кто-то захлопал. Дима шагнул назад — Лена шагнула вперёд. Под каблуком у неё жалобно щёлкнула плитка, будто отозвалась.
— Вот мой ультиматум, — сказала она. — Ты сейчас идёшь туда. Говоришь: «Серёжа, заткнись и извинись. Сейчас. Громко. При всех». Либо ты просишь его уйти из нашего дома. Не шёпотом на ушко, не после «ещё по одной», а сейчас, Дима. Ты делаешь это — и мы продолжаем жить. Если нет — я беру ключи и ухожу. Две минуты.
— Лена…
— Две минуты, — повторила она и посмотрела на часы на стене — кухонные, с синими цифрами. 23:18. Кончик секундной стрелки тихо тикал, хотя часы были электронные — это тикал его пульс.
Дима вдохнул, почувствовав запах жареных баклажанов. В горле стало вязко. Он сжал кулаки, разжал. В голове всплыл другой флэшбек — не из этой квартиры, а из старого двора.
…Осень, мокрый асфальт. Девятый класс. Большой мальчишка из параллельного толкнул Диму плечом. Дима сглотнул. Серёга вышел вперёд, рукой оттолкнул того и громко сказал: «Не трогай моего. Он со мной». Большой мальчишка фыркнул и ушёл. Серёга обнял Диму за шею: «Ничего, брат, я же рядом». А потом, уже один на один, шутя, щёлкнул его по лбу. Больно. «Кнопка», — сказал он ласково. И Дима засмеялся. Потому что это был знак дружбы. Или он так тогда считал.
…Сейчас Дима ощутил то же самое щелканье где-то внутри. «Идти и говорить Серёге…» У него пересохло во рту. Он представил Серёгино лицо — добродушная улыбка, половинчатый прищур, новый «Ролекс» (или фейк?) на запястье. Представил взгляд гостей — «ой, да что вы, мальчики», — представил, как после этого разговора Серёга оторвётся от стола, хлопнет в ладоши: «Успокойте Лену, у неё ПМС». Сердце ухнуло.
Лена стояла спокойно, будто уже знала ответ. Он ещё пытался собрать слова, но они рассыпались, как крупа.
— Лена, но это дружба, понимаешь? Мы… мы с ним столько прошли, он помогал, он всегда рядом… Если я сейчас…
— Если ты сейчас это не сделаешь, — перебила она мягко, — рядом со мной будешь не ты, а он. Всегда. Ты будешь его мальчиком. А я — приложением к вашей дружбе. Я так жить не буду. Минуту двадцать.
В гостиной хлопнула пробка. Кто-то орал: «За старых товарищей!» Серёга перекрывал всех:
— За то, чтобы каждый был на своём месте!
«На своём месте», — эхом ударило в виски. Дима пошевелился, как человек, который собирается прыгнуть в воду. И замер.
— Я… Я не могу, — прошептал он. — Не сейчас. Не при всех. Давай потом…
— Договорились, — сказала Лена так же мягко. — Тогда я пойду сейчас.
Она шагнула к вешалке, сняла пальто. Движения — точные, экономные. С полки взяла сумочку, из кармана — ключи. Блестящий брелок звякнул — маленький металлический клёкот, как тонкая игла.
— Мы же завтра поговорим, — спохватился Дима. — Я всё объясню— ты просто…
— Дима, — она повернулась к нему лицом. — Я не обиделась. Я приняла решение. И да — мне плевать, что он твой друг детства. Я не собираюсь жить втроём.
Она открыла входную дверь — тихо, без хлопка. С лестничной клетки тянуло холодом и запахом мокрого бетона. Вниз уходила серо-зеленая шахта пролетов; где-то внизу щёлкнул лифт. На секунду Лена задержалась, посмотрела на Диму и добавила:
— Я дала тебе две минуты не для того, чтобы ты успел придумать оправдание. А для того, чтобы у тебя появился хребет. Его нет. До встречи — или нет. Это уже не ко мне.
Дверь прикрылась. Щёлкнул замок. Шаги — каблук, каблук — стихли ниже, потом послышался катящийся звук — кто-то катил коляску или чемодан, Дима не разобрал.
Он стоял в коридоре, опёршись рукой о дверной косяк. Его дыхание стало ровным — пустым. Он провёл ладонью по лицу и услышал, как в гостиной Сергей зовёт:
— Димон! Ты где? Мы без тебя тост не начнём! Давай, хозяин!
Дима медленно вернулся на кухню, поставил пустой бокал в раковину. Пятиконечная тень от блюда падала на стол. Он поднял с пола упавшую салфетку, выкинул. В зеркальной дверце шкафа мелькнуло его лицо — серое, как картинка с плохой контрастностью.
— Ну? — Серёга возник в проёме, пахнул бренди и мятой жвачкой. — У вас всё? — он заглянул через плечо Димы в коридор. — Ленка обиделась, да? Ничего, завтра забудет. Ты же её знаешь: горячая, но отходчивая.
— Не называй её Ленкой, — автоматически сказал Дима. Голос прозвучал тише, чем он хотел.
— Ладно, ладно, — Серёга поднял руки, затем похлопал Диму по плечу. — Ты чего, загрустил? Давай к нам. Я тост придумал. Сильный. Про то, что без дружбы мы никто.
Дима кивнул. Рука Серёги лежала у него на плече легко — а весила, как камень. Он пошёл. На полпути остановился, повернулся к мойке, налил воду в стакан и выпил. Вода была тёплой, как из батареи. Он кашлянул.
— Слыш, ты не кисни, — сказал Серёга. — Я ж тебя люблю, ты знаешь. Да и никто её не оскорблял. Мы просто… ну, это шутки. Оп! — Он щёлкнул пальцами у Димы перед лицом. — Сударь, вернитесь к нам, а?
В гостиной зааплодировали просто так, без причины, как будто соглашаясь с чем-то ещё до того, как он это сказал. Катя сидела на подлокотнике дивана, махнула Диме рукой: «Идём!». Дима увидел пустой стул рядом с Серёгой. Свой стул.
— Щас, — сказал он ровно. Серёга уже развернулся к столу, не дожидаясь ответа.
Дима вышел в гостиную. Комната была залита медовым светом гирлянды, кто-то включил старый трек из десятых; звон ложек о тарелки создавал фон, от которого хотелось уснуть. Он сел на свой стул. Серёга подтолкнул к нему рюмку.
— За верных! — прокричал Серёга. — За тех, кто рядом с детства! Кто не предаёт! — Он посмотрел на Диму так, что все тоже посмотрели. — Димон, ты же со мной?
У Димы перед глазами вспыхнула лестничная площадка — тёмная, пустая, Ленина спина, исчезающая за поворотом, рывок лифта. Он поднял рюмку, чувствуя, как пальцы подрагивают. На секунду он подумал: сейчас, прямо сейчас, он скажет: «Серёга, заткнись». Он произнесёт эти два слова — и мир станет другим, возможно хуже, возможно лучше, но другим. Рот приоткрылся, перехватило дыхание.
— Со мной? — повторил Серёга мягко, почти шёпотом. — Ну?
— С тобой, — сказал Дима.
Серёга улыбнулся, хлопнул его по ладони, они чокнулись. Горячий спирт ударил в горло. Смех вернулся к своим прежним轨ям, музыка — к куплету, Катя — к спору про ставки. Дима посмотрел на телефон. На экране пусто. Ни сообщения, ни пропущенных. Пусто — как будто мир за дверью отключился.
— А ты молодец, — кивнул Серёга почти нежно. — Всегда был. Верный. Стабильный.
— Угу, — сказал Дима.
Он машинально наполнил Серёге рюмку. Лёд в ведёрке звякнул о стенки — аккуратно, как ложечка по стакану в столовой из детства. Серёга взял рюмку, поднял:
— И за Ленку! Чтобы не обижалась! Девочки такие, да? — он хитро прищурился и развёл руками. К столу прокатился очередной смех.
— Не называй её… — начал Дима и запнулся. Рядом кто-то уже рассказывал, как два часа стоял в пробке. В этот момент щёлкнул домофон: кто-то пытался дозвониться с парадной, перепутав квартиру. Этот щелчок прозвучал как чужая точка в их разговоре, но никто не обратил внимания.
Серёга опёрся локтем о стол, наклонился к Диме:
— Мы же семья, брат. На таких, как ты, держится мир. Ответственность у тебя в крови. Ты не подведёшь.
«Ответственность», — подумал Дима, и слово вдруг показалось ему мокрым, тяжёлым, как плащ на плечах после дождя. Он кивнул. И снова налил. Серёга рассказал ещё одну историю — про то, как в школе Дима боялся прыгать через козла, и как он «взял его за руку и помог». За столом снова засмеялись. У Димы дрогнула века.
Он знал, что сейчас Лена едет в метро или ловит такси, что в её сумке глухо бьются ключи и помада, что её лицо спокойное и далёкое — как лицо человека, который уже перешёл мост и не оглянулся. Он знал, что можно встать, пойти в коридор, надеть кроссовки, догнать. Он знал и не шевелился.
— Димон, ты чего? — Серёга толкнул его локтем. — Не отключайся. Давай тост: коротко и по делу.
Дима посмотрел на собравшихся. На Катю, на длинноволосого Илью, на Таню с серьгой в носу, на Серёгу — его улыбка была такой же, как в девятом классе: широкая, уверенная, тёплая и холодная одновременно. Дима поднял рюмку и сказал:
— За тех, кто всегда рядом.
— У-у-у! — заорали. Чокнулись. Выпили. Серёга обнял его за плечи. Музыка прыгнула к припеву, и кто-то подыграл ложками, ударяя ими о стол — звонко, чуть фальшиво. Где-то на лестничной площадке ахнул лифт и поехал вниз, унося с собой то, что могло бы быть другой жизнью.
Дима улыбнулся. Он умел это делать без усилий — давно, со школы. Он налил Серёге ещё. И больше не оглядывался на дверь.