Французский король Луи-Филипп I – пожалуй, самый необычный монарх на европейском троне. Простой в обращении и демократичный, без особых претензий и амбиций, он получил власть из рук Июльской революции 1830 года. За 18 лет правления этот герцог Орлеанский сумел снискать у веселых и бунтарских французов репутацию своего парня — «короля-буржуа» и «гражданина на троне».
Как человеку, в жилах которого текла кровь Бурбонов, удалось стать своим для парижских улиц? Казалось бы, это невозможное уравнение. Но его решение... кроется в уникальной и полной противоречий натуре этого правителя.
Народный государь?
Исследователи до сих пор затрудняются ответить на этот вопрос. По меткому замечанию французского историка Жюля Берто, «король был настоящей загадкой.
В его характере была такая смесь противоречивых качеств, что было очень сложно разобраться в его истинной натуре». В самом деле, Луи-Филипп был настолько открыт, что казался феноменом даже для бунташных, свободолюбивых французов 19 века.
Если верить российскому послу во Франции графу Карлу Поццо ди Борго, он «очень подходит буржуа… Он ведет себя с ними фамильярно и простецки, он им расточает щедрые знаки внимания, он им повинуется, он передает им в руки бразды правления страной».
Он свободно общался с оппозицией, в первые годы царствования запросто гулял по парижским улицам без охраны, его дети учились в общественной школе «Колледж Генриха IV». И это при том, что Луи-Филипп был одним из самых богатых людей страны!
Крупнейший лесовладелец-финансист, он в обстановке торгашеского духа и всеобщей погони за наживой увеличил свое состояние (хотя по цивильному листу в качестве короля довольствовался лишь 12 миллионами франков (!) вместо 40 миллионов, которые получал его предшественник Карл X).
Однако богатство не вскружило ему голову и не ослепило: будучи умным, дальновидным политиком, чувствующим перемены времени, он успешно играл «своего» среди банкиров, биржевиков, финансистов, крупных торговцев.
Эта игра давалась ему легко, так как он сам питал страсть к деньгам, то есть был человеком своего времени. Можно ли считать Луи-Филиппа «народным королем», каковым его представляли либералы-орлеанисты? К сожалению (или к счастью?) – нет.
Социальной опорой короля-буржуа был не третий класс вообще, а верхний слой буржуазии, ее верхушка – крупные торговцы, либералы-аристократы, юристы, университетские профессора. Эти «новоявленные нотабли, – по словам Поццо ди Борго, – снабжают его всеми средствами, которые он требует, дабы гарантировать его власть и их верховенство».
Другими словами, – состоятельные люди, а не рядовые французы поддерживали режим Июльской монархии. Тем не менее, он был «единственным властителем, которого могут вынести французы», – утверждал мыслитель Франсуа Рене де Шатобриан.
Король-пацифист
Поддерживая дружбу с благородной буржуазией, Луи-Филипп не забывал, что в его жилах течет голубая кровь. Позиционируя себя как «французского гражданина», он вместе с тем оставался дворянином до мозга костей. Эту двойственную натуру монарха подметил известный писатель Виктор Гюго, который считал его «смесью дворянина и буржуа».
Луи-Филипп хотел, чтобы королевские дворы Европы считались с ним. Как он добивался их признания? Двумя способами – династическими браками и миролюбивой политикой.
Его старший сын Фердинанд-Филипп женился на Елене – принцессе Мекленбург-Шверинской; старшая дочь Луиза Мария вышла замуж за бельгийского короля Леопольда I; третья дочь Клементина стала женой немецкого принца Августа Саксен-Кобург-Готского; третий сын Франсуа вступил в брак с Франсишкой – дочкой бразильского императора Педру I; младший наследник Антуан женился на испанской инфанте Луизе Фернанде.
Добрый король был напрочь лишен наполеоновских амбиций и не вынашивал экспансионистских планов. «…Он противится войне и всему, что может сделать ее неизбежной», – сообщал Поццо ди Борго. Король-буржуа понимал, что любой катаклизм приведет к его падению; отсюда – его пацифизм на европейской арене.
«Мы намерены придерживаться золотой середины, равно далекой как от эксцессов народной власти, так и от злоупотреблений королевской власти», – заявил он в тронной речи в январе 1831 года.
Однако французы думали иначе; общество жаждало восстановления былого престижа Франции в Старом Свете. Эти умонастроения противоречили компромиссному политическому курсу Луи-Филиппа, который был слишком мягок для активной борьбы с парламентской оппозицией и собственными министрами, которые активно интриговали.
Значит ли это, что миролюбивый король-гражданин был слабым государем? Совсем нет; напротив, он, почувствовав вкус ко власти, вникал во все вопросы государственного управления и по мере сил и возможностей старался контролировать работу правительственной системы. Поццо ди Борго даже называл его «единственным государственным деятелем, существующим во Франции».
Франция скучает?
Но Луи-Филипп не был выдающимся политиком, часто ему не хватало знаний и широты кругозора для принятия смелых решений по наболевшим вопросам.
Отсюда – его неспособность удержать власть в разгар очередного внутриполитического кризиса: в 1848 году случилась еще одна революция, которая смела Июльскую монархию.
Луи-Филипп отрекся от престола и с семьей эмигрировал в Великобританию, где умер 2 года спустя в возрасте 76 лет. Почему веселые французы не оценили внутреннюю и внешнюю стабильность, которую им обеспечил король-буржуа?
На этот вопрос, пожалуй, лучше всего ответил поэт Альфонс Ламартин – «Франция скучает». Жизнь при Луи-Филиппе была слишком спокойной и размеренной, а следовательно, – неинтересной. Добившись политической стабильности, король-гражданин, казалось, исчерпал себя. Его режиму не хватало реформ и движения.
И хотя при нем общественно-политическая мысль била ключом, страна, казалось, замерла. Современник Луи-Филиппа, мемуарист, секретарь Тайного совета, англичанин Чарльз Гревилл называл короля «политическим мертвецом» и не ошибся. Французы жаждали перемен, к которым король-буржуа был совершенно не готов.
Ситуация усугублялась коррупцией, которая процветала в верхах власти. Сам Луи-Филипп был честным человеком, однако не сумел подобрать себе добросовестную, ответственную команду. А так как короля делает окружение, то французы считали его главным виновником бюрократического застоя и стагнации. Но разве экономический подъем в стране не компенсировал это внутриполитическое «недоразумение»?