Как и планировал, публикую сцену из главы романа. Почему-то написание этой сцены далось особенно тяжело. Наверное потому, что слышал эту историю от близкого друга...
Если бы не смартфоны, современная одежда ожидающих и электронные табло с расписаниями поездов, можно было бы подумать, что прямо отсюда эти молодые люди с веселыми песнями под гитару отправятся в составе студенческих стройотрядов на социалистические стройки века в погоне за длинным рублем.
Оставив вещи в камере хранения, Кир решил во второй раз испытать судьбу и отправился бродить по пыльным улочкам.
Выйдя из здания, он увидел бездомного, сидящего у входа.
Кир взгляну в его лицо и замер. В чертах лица было что-то очень знакомое. Он подошел поближе. Нет, этого просто не могло быть.
– Приятель, угости сигареткой, – протянул бродяга хриплым голосом и закашлялся. Он поднял на него тусклые покрасневшие глаза и с надеждой улыбнулся потрескавшимися кровоточащими губами.
– Не курю, – быстро скала Кир и резко отвернувшись пошел прочь.
Кир достал телефон, набрал номер старого знакомого: «Слушай, я походу совсем перегрелся на этой работе. Помнишь Стаса? Того, с телевидения...Ну который… Кажется я сейчас его видел…» Пауза на том конце. «Кир, у тебя все в порядке? Стаса похоронили. Я видел свидетельство о смерти... Дружище, тебе бы в отпуск… Я серьезно».
Шаги мягких кроссовок гулко отдавались по брусчатке. В памяти, как яд сочилось воспоминание из какого-то далекого прошлого. Он обернулся. Бездомный смотрел ему вслед и улыбался. Той самой улыбкой Стаса.
Кир только закончил университет и искал работу. Перебивался случайными заказами по написанию курсовых и контрольных, пил пиво с друзьями, собирал деньги на первый компьютер.
Стасу было под сорок. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и глазами человека, который слишком много видел и ничего не забыл. За плечами военный ВУЗ, служба на ближнем востоке и умение выжить в 90-е. Он не рассказывал, как выжил. Просто выжил. И шёл дальше. В нём всё держалось — осанка, походка, движения рук — как будто он продолжал играть кого-то, кем был когда-то. Или кем хотел оставаться.
Он работал продюсером на региональном телевидении, вел собственную юмористическую программу. Тогда это значило почти всё. В начале двухтысячных, когда людей в телеке узнавали в магазинах, когда эфир был сильнее закона, когда ты мог не платить за кофе, просто потому что тебя знали по фамилии в титрах.
Имена тех, кто был близок к телевидению звучали рядом, но как-то косвенно — через знакомых, байки, пересуды. Проект Стаса назывался громко и чуть нарочито, но его действительно смотрели. Он ездил за границу. Знал нужных людей. Про него говорили как про одного из «тех». Сильных. Успешных. Недостижимых.
Однажды он позвонил сам. Голос был немного хриплым, но твёрдым. Спросил, не сможет ли Кир помочь на съёмке — «мелочь, камеру подержать».
Кир пришёл. Потом ещё раз. И ещё. Стас платил неровно. Иногда совсем не платил. Извинялся. Обещал наверстать. Но Кир возвращался. Не из-за денег. Там, на площадке, казалось, будто ты рядом с чем-то настоящим. Вся эта суета: съёмки, свет, штативы, монтаж, напоминала театр, в котором Кир был не зрителем, а частью действия.
Иногда Кир замечал запах алкоголя. Со временем это перестало быть случайностью. Сначала он был лёгким. Потом постоянным. Стас делал вид, что не замечает. Кир тоже.
Он мог пропасть. Мог задержаться на день. Потом появлялся с глухой тенью под глазами, с извинениями, с конвертом, из которого торчала часть возвращённого гонорара.
Канал начал давить. Сначала намекнули. Потом отобрали монтажку. Затем сказали, что закроют проект.
Стас держался, как мог. Кир всё чаще ловил его взгляд, в котором было что-то очень знакомое — будто человек уже простился со своей жизнью, но продолжает делать шаг за шагом, потому что ещё не знает, где упасть.
Иногда они выпивали вместе. Не много. По бутылочке после съемок. Постепенно завязалась дружба. Стас давал советы, рассказывал внутреннюю кухню телевидения, делился опытом создания программ.
Однажды, когда они возвращались со съёмки поздним вечером, Стас молчал, отхлебывал из горла пиво, затягивался сигаретой, прикуривал следующую от еще тлевшей. Они шли по пустой улице, где от домов шёл сырой пар, а от асфальта пахло бензином и влажными листьями.
— Я её застал, — сказал он тихо.
— Кого?
— Жену. С другим. Просто открыл дверь. Стояли, смотрели на меня. Я тоже смотрел. Только сказать ничего не смог. Он говорил спокойно, почти монотонно, будто репетировал эту фразу много раз.
— Сын тогда спал. Я взял вещи. Ушёл. Как мужчина… я не знал, что должен делать. Просто ушёл. Гордо. Не стал устаивать разборок, бить кому-то морду.
С тех пор он скитался. Снимал комнаты на пару недель. Жил у друзей. Пил.
Пил запойно. Тяжело.
Когда были деньги — уходил в глушь. Когда не было — спал в офисе, на полу, в монтажке, в съёмочном павильоне, в гримерке.
— У меня остались только выходные с сыном, — сказал он тогда. — Всё остальное... можно выкинуть.
Он пил не для удовольствия. Пил, потому что это был единственный способ заглушить внутри тот самый звон — обиду, стыд, страх. Кир знал: алкоголь — это не отдых. Это иллюзия спасения. На пару часов — да, дофамин подскакивает, как сигнал «всё хорошо». Но потом — обвал. Глубже, чем дно. Алкоголь не глушит боль. Он стирает память, волю, самоуважение.
Человек остаётся, но только наполовину.
Кир однажды осмелился спросить:
— Чем я могу помочь?
Стас посмотрел на него с удивлением, как будто такой вопрос ему не задавали годами. Потом медленно кивнул:
— Уже помогаешь. Просто тем, что не сбежал.
Он действительно держался. Пока Кир был рядом.
Как будто каждый съёмочный день был попыткой остаться на поверхности.
Кир знал: если он уйдёт — Стас утонет.
А потом всё сломалось.
Проект закрыли. Оборвали провода. Разогнали команду. Удалили почту. Стерли страницу сайта. Стас исчез. Пейджер отключен. Мобильный молчал. Ни один номер не отвечал. Даже общие знакомые разводили руками: «Не знаем. Он исчез. Просто исчез. Как сквозь землю провалился».
Кир уехал. Устроился работать младшим сотрудником в банке. Всё пошло своим чередом. Почти.
Но в какой-то момент, ближе к весне, до него дошли слухи: «Стаса нашли на остановке за несколько дней до Нового года. Пустая улица, снег вперемешку с реагентом, припаркованные машины под слоем январского инея. Он сидел на лавке. Костюм. Туфли. Осенняя куртка. Лёгкая вязаная шапочка. Глаза закрыты. В крови — алкоголь. Руки в карманах. В руках зажатый — потрёпанный кошелёк и обрывок фотографии. На фото – он и сын. Второй половины фотокарточки не было. Фотография выглядела старой. Мятой. Словно он держал её всё время. Даже когда пил. Документов при нем тоже не было.
Его никто не опознал. Стаса похоронили в общей могиле для бездомных. Без даты. Без таблички. Просто ещё одно тело без биографии. Опознали потом. Когда подали в розыск.
Когда Кир узнал об этом, то долго сидел и смотрел в одну точку, как будто пытался выловить в себе хоть какую-то реакцию. Но всё внутри будто замерло.
И теперь этот бездомный. Как взрыв из прошлого. Он был как две капли воды похожий на его друга, которому он так и не смог помочь. Отгоняя мысли о прошлом Кир пересек привокзальную площадь и устремился в город.