Самолет отца приземлился в полдень, а к пяти часам вечера в квартире воцарилась густая, неловкая тишина, которую не мог разогнать даже шум дождя за окном.
Они сидели на кухне — отец и дочь. Между ними на столе стоял чайник, уже остывший, и две полные чашки, к которым никто не притронулся. Он приехал на неделю. Первый раз за пять лет. Не на юбилей, не на свадьбу, а просто так. И это «просто так» висело между ними тяжелым, незнакомым грузом.
— Как полет? — спросила Лиза, уже в третий раз за час.
— Нормально, — отозвался отец, глядя в свою чашку. — Турбулентность была под Красноярском, но ничего.
Он был сед, малоподвижен и чужероден в ее светлой, выстроенной под себя кухне. Его большой, некогда могучий руки лежали на столе ладонями вниз, и Лиза поймала себя на том, что ищет на них темные пятна машинного масла и застарелые ссадины. Но руки были чистыми. Почтенными. Руками пенсионера.
— У тебя тут хорошо, — сказал он, делая вид, что осматривает мебель. — Уютно.
«Уютно» — это было не его слово. Его словами были «практично», «надежно», «после меня хоть потоп». Она вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как он кричал на ее мать за разбитую вазу. Как хлопала дверь его кабинета. Как в доме пахло одиночеством и невысказанными обидами даже тогда, когда все были дома.
— Пап, хочешь, я заварю свежего? — предложила она, чтобы разрядить тишину.
— Не надо. И так сойдет.
Он отпил глоток холодного чая и поморщился.
— Что это за трава?
— С бергамотом. Ты раньше любил.
Он посмотрел на нее удивленно, будто она сказала что-то на неизвестном языке.
— Любил? Даже не помню.
И в этой фразе была вся пропасть последних лет. Он не помнил. Он не помнил, что любил чай с бергамотом. Не помнил, как учил ее завязывать шнурки, обнимая сзади и ворча: «Ну что же ты, Лизка, никак не поймешь!». Не помнил, как плакал у ее больничной койки, когда она болела воспалением легких. Он стер это. Или она? Или они оба, с молчаливого согласия, решили, что проще забыть?
— Помнишь, — она начала и тут же закусила губу. Голос ее дрогнул. — Помнишь, у нас во дворе были те самые качели? Железные, скрипучие.
Отец поднял на нее глаза. В его взгляде что-шевельнулось.
— Качели? Ну… были, наверное.
— Ты меня на них качал. Все мальчишки уже давно во дворе гоняли, а я все просила: «Папа, еще!». А ты… а ты качал. И говорил: «Держись крепче, дочка...