Дождь шёл уже третьи сутки, как будто небо решило смыть весь накопившийся за годы человеческой истории мусор.
Аркадий Левин сидел в своей квартире, глядя на экран ноутбука. Курсор мигал в конце последней фразы:
«Почему в мире столько несправедливости?»
Вопрос, который он задавал уже тысячу раз — в книгах, лекциях, в собственных мыслях, которые преследовали его постоянно уже на протяжение многих лет.
Ответов не было. Вернее они были, но казались уж очень казуистическими. Но были и новые примеры несправедливости, новые войны, новые смерти.
Он поднял взгляд на окно. За мутным стеклом дрожали огни ночного города.
И вдруг — резкая вспышка. Не гром, не молния, а будто кто-то зажёг лампу прямо в его голове.
— Ты спрашиваешь — я попробую ответить.
Голос не был похож ни на мужской, ни на женский. Он не звучал в ушах — он возникал внутри мыслей, как если бы мысль пришла сама, но пришедшая откуда-то из вне.
Аркадий вздрогнул.
— Кто это?
— Создатель. Но ты не поймёшь мой язык.
— Попробуй.
Пауза. Долгая, тягучая, как ожидание диагноза в больнице.
— Вы — интересный побочный продукт. Я не планировал, что вы будете… такими.
— Какими?
— Слишком сложными. У вас есть… слова, которые мне не известны. Одно из них ты только что написал: "несправедливость"
— Ты не знаешь, что это значит? — спросил Аркадий.
— Нет. Объясни.
Аркадий сглотнул. Как объяснить то, что кажется очевидным каждому ребёнку?
— Несправедливость — это… когда кто-то страдает без причины. Когда сильный отбирает у слабого. Когда наказание несоразмерно вине…
— Но разве это не то же самое, что буря ломает дерево, а голод убивает зверя?
— Нет! Это другое. Мы — не деревья. У нас есть мораль, мы понимаем, что такое добро и зло.
— Эти слова тоже мне непонятны.
Аркадий выдохнул, потер лицо ладонями.
— Ты хочешь сказать… что всё, о чём мы думаем, когда молимся тебе, для тебя не имеет смысла?
— Молитвы — это звуки, вибрации воздуха, или образы в вашей голове. Я не знаю их содержания. Я ощущаю вас как… процесс. Как рост мха на камне.
— Но… — Аркадий замолчал. — Тогда зачем ты нас создал?
— Я не создавал вас специально. Я создал условия. Остальное сделали случай и время.
— А войны? Убийства? Ты можешь это остановить?
Пауза.
— Да. Но я не знаю, зачем.
Аркадий сидел на кухне с чашкой остывшего кофе. Он уже несколько недель общался с тем, кого называл Создателем, и всё ещё не привык к этому странному диалогу.
— Ладно, давай начнём с простого, — сказал он вслух, хотя знал, что можно просто думать. — Добро — это когда твои действия приносят пользу и счастье другим.
— Польза. Счастье. Поясни.
— Польза — это… когда твои действия помогают выжить или чувствовать себя лучше. Счастье — это чувство радости, удовлетворения.
— Но разве иногда, чтобы выжить, вам не нужно уничтожить других?
— Да, но тогда… — Аркадий замялся. — Поэтому мы и придумали мораль: чтобы сдерживать это желание, чтобы жизнь была не только борьбой.
Долгая пауза. Аркадий почувствовал, что где-то за гранью сознания что-то обрабатывает эту информацию.
— Принято. Я могу улучшить ваш мир.
— Как именно?
— Уберу источник страданий.
— Подожди… — Аркадий напрягся. — А что ты считаешь источником страданий?
— Способность ощущать боль. Способность бояться смерти. Если убрать это, вы станете свободными.
— Нет, нет, стоп! — воскликнул Аркадий, но в этот момент почувствовал, как мир… дрогнул.
На следующий день новости кричали о чуде.
Люди перестали бояться. Никто не умирал от страха перед войной. Никто не кричал на операционном столе. Боли не было.
Сначала это казалось утопией. Но уже через неделю больницы были переполнены — люди калечили себя без опаски. На улицах появлялись драки ради забавы. Водители мчались на красный свет.
Аркадий смотрел в окно, и у него сжимался желудок.
— Ты всё испортил.
— Я убрал страдание, как ты и просил.
— Я говорил про добро! Про сострадание!
— Эти слова мне всё ещё непонятны
Прошла неделя после вмешательства. Мир стал похож на безумный эксперимент. Люди жили без страха и боли, но это не сделало их добрее — напротив, исчезли тормоза.
В новостях показывали, как дети играли на краю крыш, солдаты шли в бой с улыбками, а хирурги работали без наркоза, потому что пациентам было всё равно.
Аркадий сидел в темноте, за шторой, с выключенным телефоном. Он больше не выходил на улицу.
— Ты понимаешь, что сделал? — спросил он.
— Да. Я устранил одну из причин, которую ты называл «злом».
— Но это не зло. Это часть нас. Без боли и страха мы перестаём быть людьми.
— Я не понимаю. Вы же хотели счастья.
— Счастье без страха потерять его — пустое. Оно ничего не стоит.
Долгая тишина. Потом:
— Ты хочешь, чтобы я вернул всё, как было?
Аркадий долго смотрел в стену.
— Нет. Хочу, чтобы ты больше никогда не вмешивался.
— Но я могу помочь…
— Ты не понимаешь, что такое помощь. Мы сами должны быть себе богами. Ты… ты просто не для этого нас сделал.
Он закрыл глаза и, не зная как, мысленно произнёс: «Я разрываю контакт».
И тишина упала в голову, как снег на город ночью — мягко, но окончательно.
Аркадий вышел на улицу. Люди вокруг смеялись, дрались, обнимались, падали и вставали, не ощущая боли.
Он понимал, что мир теперь изменён навсегда — и что он единственный, кто знает правду о том, что «Бог» просто не знал, что такое добро.
Через несколько месяцев он закончил свою книгу. На последней странице были всего два предложения:
«Мы рождены без инструкции. И никто не придёт её нам принести.
Мы сами должны написать её — или исчезнем».