Я давно хотел посвятить серию статей работам Георгия Коновалова. У него сохранился огромный архив снимков Баку, которыми он делился в Сети, как и своими воспоминаниями о городе.
Единственное, что меня удерживало, так это то, что я не знал, что написать в предисловии. Сколько ни рыл информацию, ничего конкретного не нашел. Только то, что Георгий родился в 1937 году и с 1970 по 1990 годы работал в фотолаборатории (ОМВП). Активно занимался спортом, увлекался кинологией.
Пока я созрел для того, чтобы взять у него интервью пришло печальное известие: Георгий Коновалов скончался на 83 году жизни (в 2020 году).
Ушел человек, который отлично знал, помнил и активно делился своими воспоминаниями о Баку. Таких сегодня осталось совсем немного (если еще они есть, учитывая фотоархив из многих сотен снимков города и его жителей).
Светлая память.
Текст ниже — обрывочные воспоминания Георгия из раннего детства. Текста достаточно много, но, на мой взгляд, все читается легко. В следующих статьях будет много замечательных снимков Баку от автора (своеобразная компенсация).
Искусство вспоминать
Это как в фильме Тарковского «Зеркало» — там мальчик учится говорить, а я вдруг научился вспоминать.
Воспоминания вырвались на свободу неожиданно, словно кто-то открыл шлюзы.
Что произошло? Всего лишь весенняя погода, запах влажной земли, набухших листьев и даже автомобильных выхлопов. Этот странный коктейль ароматов повернул внутри меня какой-то тайный рычажок — и прошлое встало перед глазами: ясное, резкое, будто киноплёнка на просвет.
Сосулька
Я вдруг вижу себя крошечным мальчишкой, стоящим на крыльце деревенской избы.
Слева с крыши свисает гигантская сосулька — гигантская, конечно, с моей детской точки зрения. Кто-то ломает кусок и протягивает мне. Я жадно сосу ледяную глыбу, глотаю талую воду. Она безвкусная, но такая холодная, что зубы сводит.
Во дворе бушует костёр — через него перепрыгивают ребята. В доме перед этим лепили птичек из теста — «жаворонков», вставляли изюминки вместо глаз.
Помещение большое, как зал: полати, русская печь, длинный стол, вокруг лавки. Сижу на печи или на полатях — так удобнее видеть всё. Женщина достаёт ухватом из печи чугун, ставит его на середину стола. Как ели — не помню, но ухват, чугун и саму печь помню до мельчайших деталей.
Игрушки и домино
Чтобы я не капризничал, мне делают игрушку — простую, как в каменном веке. Из куриных костей мастерят лошадку и маленькие дровни, запрягают ниткой — и вот у меня целый обоз. Играю на полу, а за столом мужики при свете керосинки гремят костяшками домино.
Ползаю по столу, переставляю их костяшки — особенно раздражает «дупель», который стоит поперёк. Исправляю — и слышу дружный смех.
Лес и снег
Поездка в лес. Меня кутают в овчину, но всё равно знобит. Срубленного дерева не помню, но помню, как летом показывали пень — выше моего роста. Значит, зимой снег был утрамбован не до конца.
Сестрёнка и лёд
Меня зовут к столу. На столе развёрнут кулёк, в нём что-то пищит и кряхтит — говорят, это моя сестрёнка. Для меня это шок.
Весной идём смотреть ледоход. Лёд грохочет, скрежещет, ломается. Кто-то из малышей падает в ручей, бегущий вдоль забора. Кричу, бегу в дом. Потом вижу этого малыша голым на столе — его растирают чем-то, чтобы согреть.
Дебаркадер
Летний берег, песок, дебаркадер. Слева кассы, справа помещение со скамейками, людей много. Мы поднимаемся в гору, возвращаясь домой.
Через время всё повторяется — но теперь мать несёт свёрток с сестрой. Похоже, нас провожают. С моста, ведущего к дебаркадеру, я, просунув голову между брусьев, смотрю вниз на воду.
Потом вдруг реки не видно — всё застроено, пахнет по-особому, так, что я запоминаю запах на всю жизнь. Женщина плачет, плачут и те, кого не пустили дальше мостика. Мостик убирают. Пол дрожит — это пароход. Мы спускаемся вниз, в помещение со скамейками. Сижу у окна, смотрю, как берег уходит.
Ночью пароход ревёт и толкается в пристань — пересадка. Теперь мы на другом пароходе. Я хожу по палубе, трогаю сетку, влажную от брызг. Смотрю на лодку, привязанную к мачте. Вижу в воде след парохода и огонь на берегу. Рыба выпрыгивает из воды — бегу сообщить матери.
Как пахнет всё вокруг: горячее железо, машинное масло, река. Этот запах потом придёт ко мне ещё не раз.
Баку
Снова пересадка, другой пароход, и эта ужасная качка… Говорили, у меня была морская болезнь, но память словно вытерла те дни.
Не осталось ничего.
Вероятно, что-то не самое приятное, оттого и стерлось из памяти…
Но как сейчас вижу: мы сходим с корабля в городе, утонувшем во тьме, таком черном, что кроме побеленного края тротуара, не видно ничего. Этот тротуар, словно маяк, выделялся в непроглядной ночи.
Кажется, дважды нас останавливали. В лица светили фонарями, проверяли какие-то бумаги. А как добрались до дома… до Крепости… словно провал в памяти.
И все же, кажется, будто дом был и вовсе не в Крепости. Помню утро: мама собирается, берет на руки сестренку, и мы снова в пути. На этот раз – поезд… Сквозь пелену времени проступают обрывки воспоминаний, словно старые фотографии, пожелтевшие от времени…
Баладжары
По открыткам понимаю: это был 1942-й год.
Добираемся до вокзала, потом поезд — и мы в Баладжарах.
Здесь живут дед и бабка по матери. Помню только деда — наверное, потому что осталась его фотография.
Баладжары для меня — это длинный мост через пути. Под ним почти всегда идут поезда. Иногда с двумя паровозами, иногда толкач цепляется сзади. После моста — мостовая, покрытая булыжником. Слева длинный забор из узких досок — всё видно, что творится за ним. Там паровозы крутят на поворотном круге, пыхтят, парятся.
Дом, двор и соседи
Справа стоят домики. В крайнем — дед с бабкой. Под деревом стоит стол — здесь мы пьём чай из самовара, с молоком, но без сахара. Чай кажется самым вкусным на свете.
Играю с соседскими детьми, окна их комнаты выходят прямо в палисадник. Школьные парты, вынесенные во двор, превращены в пирамиды, по которым мы лазаем.
Недалеко склад с охраной. Старшие заставляют меня пролезать под проволокой и доставать жмых. Он вкуснее шоколада — держишь за щекой, ждёшь, пока размягчится.
Смерть сестры
Сестрёнка умирает. Похороны. Идём далеко, в гору. Оставляем её в земле. Потом играем в палисаднике в похороны. В посёлке хоронили часто, особенно сцепщиков — профессия смертельно опасная.
Железнодорожный сцепщик… Какое странное, но меткое сравнение с тореадором, борющимся с разъяренным быком! Его задача заключалась в том, чтобы соединить два вагона посредством тяжелой, звенящей цепи, перекидывая ее через массивные крюки. Не забыть бы и тормозной рукав подсоединить… Вообразите только: он стоит там, хрупкий человек между стальными громадами, ожидая сближения вагонов. С какой скоростью они надвигаются? Неизвестно. Молитва – его единственная защита.
Ах, как далеко ушли те времена! Теперь сцепка автоматическая – щелчок, и все готово.
Железная дорога
Дед работает машинистом, водит маневровую «овечку». Мать пломбирует вагоны-холодильники. Иногда берёт меня с собой.
Я карабкаюсь на крышу вагона, она за мной. Сверху она пломбирует шахты, я гляжу вниз. Лёд в вагонах тает, под ними лужи. Иногда приходится ползти под составами — я маленький, мне легко.
Ночью вагоны катятся в темноте, только паровоз слегка светит. Чёрные силуэты вагонов мелькают бесконечно, от этого кружится голова.
Отец
Когда отец приходил из города пешком — а это двенадцать километров в темноте! — он всегда приносил кусок хлеба «у зайчика отнятый». Хлеб был вкуснейший. Но снова слёзы — ведь отец уходил обратно.
Однажды меня привезли прямо к матери на работу. Она стоит на коленях, плачет, подруги её утешают: «Радоваться надо — он же здесь!» Но она всё равно плачет.
Крепость
В Крепости у меня случилось ЧП — сидел на подоконнике, резал карточки ножницами, а обрезки выпускал в переулок. Хорошо, что не хлебные — но наказание всё равно получил.
Помню морвокзал, мать, сидящую на баулах, маленького брата. Тогда ещё не понимал, что он сводный. Потом узнали, что он умер.
Последняя сцена
Вечер. Мы с отцом сидим дома. Может, читаем, может, слушаем радиоспектакль. Вдруг звонок — наш громкий, тревожный.
Отец выходит, возвращается:
— Это меня…
А потом…
Дальше писать не хочу.