"Равенство — призрак; природа не терпит равенства, а, наоборот, во всём устанавливает различие, как количественное, так и качественное".
Статья "Язык славянства", 16 апреля 1911г.
В Петербурге гостит первая экскурсия болгарских гимназистов, и сами собой сложились по этому поводу маленькие «славянские дни». Торжественные встречи и речи, обеды, здравицы, национальные гимны, заседания, вечера. Я приглашён был на «Торжественное общее собрание общества Славянской взаимности», устроенное в присутствии болгарских гостей в красивом зале 1-го реального училища. Это меня обязывает сказать несколько слов о вечере и о великой теме, которой он был посвящён.
Вечер, что называется, удался во всех отношениях; его можно бы назвать блестящим, если бы не три несколько скучных реферата, посвящённые памяти трёх выдающихся Славян: Болгарина (Др. Цанкова), Серба (Обрадовича) и Чеха (Главача). Биография — род портретной живописи, —она лишь тогда интересна, когда написана художественно, как роман. Иначе, в манере длинного некролога, она вызывает зевоту. Все три названные славянские деятеля были, конечно, патриотами и почтенными людьми, но всё же не из тех великих, которые гением своим создают взаимность между народами и родство между ними. Напротив, даже из прочитанных характеристик было видно, что и Цанков, и Обрадович — горячие патриоты своих маленьких стран — достаточно поработали для разъединения Славянства, хотя под старость и раскаивались в своей неприязни к России.
В интересах взаимности славянской следовало бы выдвигать только те имена и события, на которых в этом отношении не лежит и тени упрёка. Очень хороша была — благодаря хору Архангельского — музыкальная часть вечера, но в заключительном (вокальном) квартете опять-таки вышел клякс.
Рядом с прекрасными великорусскими песнями, поэтическими и величавыми, — артисты спели забавную, но слишком уж вульгарную песню о тёще и семи зятьях. Зачем, спрашивается, было болгарской молодежи показывать русских крестьян в пошловатой карикатуре? Но это мелочь, говорящая о некотором недостатке в нас народного достоинства.
Более крупным признаком того же печального недостатка следует счесть слишком скромную роль, которая на вечере была отведена России и русскому языку. Меня удивило уж то, что при встрече юных Болгар А. А. Башмаков приветствовал их речью на болгарском языке, и показалось несколько даже оскорбительным, что директор гимназии г. Младен Панчев, управляющий болгарской экскурсией, сказал нам длинную речь по-болгарски.
Как русский Славянин, я ко всем славянским наречиям питаю романтическую нежность. К сожалению, мне некогда изучать их, но проглядывая славянские газеты, я задаю иногда себе приятный труд расшифровать несколько строчек текста по общеславянским корням. Это переносит воображение в глубокую древность, когда славянское единство было не мечта, а факт. Как латинские и германские, так и славянские народы не могут не чувствовать родства языков, а следовательно и крови. Прочесть Мицкевича или Сенкевича на их языке я считаю роскошью, от которой не должен отказаться ни один Русский, если он не слишком занят, чтобы выучиться по-польски.
Но вот вопрос, который прошу обсудить без раздражения. Прилично ли для всего славянства встречать приезжающих Славян на их местных наречиях? Прилично ли со стороны приезжих в нашу столицу Славян обращаться к нам, Русским, по-болгарски, по-чешски, по-сербски, по-словенски? Я думаю, что это не совсем прилично.
Мне, в данном случае, это кажется неуважением к великому языку, который я имею честь и счастье считать родным. Пусть да простит мне почтенный директор болгарской гимназии г. Панчев: то обстоятельство, что он сказал свою речь по-болгарски и таким образом скрыл для меня содержание этой речи, может быть, блестящей, я считаю с его стороны некоторой безтактностью. Если бы я заехал в Польшу, в Болгарию, Чехию, Сербию, — я счёл бы невежливым говорить с местными Славянами по-русски, если бы предварительно не был уверен, что мои собеседники поймут меня. Не зная местных языков, я не выступил бы публично с русской речью, хотя бы и была надежда, что некоторые Славяне меня поймут. Мне кажется, тот же закон вежливости обязателен и для приезжающих зарубежных Славян: они хорошо сделают, если немножко подучатся по-русски. Из разговора с г. Младеном Панчевым по окончании вечера я убедился, что он достаточно знает наш язык, как вероятно, знает его и болгарская колония в Петербурге. Приезжие же болгарские гимназисты старших классов обязаны его знать, так как русский язык проходится в болгарских гимназиях. Стало быть, для речи г. Панчева не представляло бы ни малейшего неудобства быть сказанной по-русски. Не зная болгарского языка, мы были бы, конечно, крайне снисходительны к акценту и неправильности русской речи, но цель последней была бы выполнена, т.е. мы, Русские, поняли бы её. Теперь же три четверти огромного зала аплодировали г. Панчеву, совершенно не понимая того, что он говорил.
Вопрос о едином языке в славянстве давно поставлен. На одном из последних междуславянских съездов, кажется, в Софии, была даже вынесена резолюция — признать общеславянским языком русский язык. Резолюцию постановили, а исполнять её никто не хочет. Я плохо знаком с петербургским Обществом Славянской Взаимности, — но на вчерашнем «торжественном» собрании мне показалось, что это общество — может быть, невольно—работает против славянского единения. Как это ни странно, но это так. Если бы названное общество понимало взаимность Славян, как единение их, то прежде всего озаботилось бы о признании какого-нибудь славянского наречия общеславянским языком, обязательным на всех междуславянских съездах и выступлениях. Здесь же наоборот, подчёркивалось весьма старательно многоязычие славянства и мнимое равноправие славянских наречий. Ясно, что затаённая цель Общества Славянской Взаимности не сгладит установившиеся в истории различия, а укрепит их. Из речи Босно-герцеговинца Д. И. Семиза, посвящённой памяти сербского писателя Досифея Обрадовича я понял, что и сам г. Семиз, и Общество Славянской Взаимности, придерживаются основного лозунга Обрадовича. Тот проповедовал культурное единение славянских племён на основах равенства, братства и свободы. Мне кажется, на этой красивой формуле стоит остановиться. Её нельзя принять совсем без размышления, как принято на публичных лекциях: едва оратор закрыл рот после трескучего заключения, как раздаётся обезпеченный гром рукоплесканий. Так нельзя обходиться с вопросами исторической сложности.
Одно из двух: или существует особая группа народов, называемая Славянством, или нет её. Если она есть, то и объединение этой группы может быть особое, на других началах, нежели единение вообще культурных народов. Формула Обрадовича, как человека, захваченного радикальным движением его эпохи, годится не для славянского, а скорее для всечеловеческого единения, да и для того, пожалуй, не годится. Мы, например Русские, худо ли, хорошо ли, объединяемся культурно со всеми народами: берём от них в переводах интересных писателей, берём музыку, стиль искусства, науку и т.п. Обратно даём в переводах наших интересных писателей, певцов, музыкантов, танцоров, живописцев. И мы, и они оберегаем только свою политическую свободу, а отнюдь не культурную. Но даже здесь — в отношении чуждых народов — никому не удается отстоять ни равенства, ни братства. До сих пор русская культура считается на Западе ниже тамошней. Хотя и наука, и искусство русское делают быстрые завоевания, хоть язык русский постепенно становится обязательным в средних школах Запада, — но даже язык русский ещё не считается в числе великих всечеловеческих языков. Например, нынче летом в Лондоне собирается всемирный конгресс народов, и официальными языками (на которых можно читать доклады) признаны только четыре: английский, французский, немецкий и итальянский. Я когда прочёл это известие, всё ждал: неужели Россия не будет против этого протестовать? Неужели Россия —представительница славянства— согласится принять участие в таком конгрессе, где не будет звучать ни один славянский язык? Увы, — Россия до сих пор не протестовала. Она безмолвно согласилась с тем, что её считают вне аристократии человеческого рода, как и всю славянскую ветвь арийской расы. Это ещё раз подчеркнуло жалкий упадок нашего народного достоинства, но вместе с тем и химеричность идеи равенства языков и народов. Сколько ни объявляйте красивых формул, — факт таков, что равенство — призрак; природа не терпит равенства, а, наоборот, во всём устанавливает различие, как количественное, так и качественное. Говорят—природа стремится к равновесию, но ведь это для того, чтобы сейчас же разрушить его, и в этом состоит мировой процесс. Легко видеть, что даже признанное всеми равенство — например культурных языков, — на самом деле весьма условно. На английском языке говорят 120 мил. человек, на французском — 46, на немецком — 72 и на итальянском — 34 (*цифры относятся к 1903г). Какое же тут равенство? И можно ли даже в качественном отношении сравнивать язык Шекспира с языком Петрарки? Культуры сливаются, но они несоизмеримы. Слон, кит, страус, боа — величайшие представители животных пород, но можно ли установить между ними равенство?
Я причисляю себя к горячим сторонникам свободы славянских народов, т.е. политической их независимости друг от друга. За мою проповедь полного размежевания России и Польши на манер Авраама и Лота я нажил себе немало врагов. Свобода — чудная вещь, и желая её самому себе, я не смею отказывать в этом же благе ближним. Но зато весьма сомнительными мне кажутся два остальные члена знаменитой формулы. Я плохо верю в братство человеческое, скомпрометированное ещё в эпоху Каина, — и совсем не верю в равенство. Стоит раскрыть историю: на любой странице её вы присутствуете при ожесточенной драке братских народов, часто единокровных и единоутробных. Иногда же совершенно чуждые племена живут между собою недурно. Сколько резались, например, мы с Поляками или Немцы с Немцами, тогда как с отдалённой Испанией у нас и у Немцев держатся очень приличные отношения. Мне кажется, в междуславянских делах пора бы перестать слишком настаивать на том, что мы братья. Если мы только братья, то это ни к чему не обязывает и ничего не значит. Пока отдельные племена в Германии чувствовали только братство, — это не мешало им истреблять друг друга. Великая Германская империя сложилась не раньше, чем воспиталось сознание более чем братства — национального единства Немцев. Нужно ли прибавлять, что это сознание явилось продуктом не равенства, а наоборот — крайнего преобладания одной из немецких держав, именно Пруссии? Мне кажется, если Славяне не хотят ограничиться пустой болтовнёй, если они способны на историческую эволюцию, то им придётся оставить сантиментальное братство в стороне, а поискать более глубоких основ единения. Нужно поискать между Славянами не сходства только, а чего-то похожего на тожество. Если найдёте его — единение возможно, нет — нет.
Никогда мы не добьёмся никакой славянской взаимности, никакого единства, если мы будем основываться на начале равенства. Именно это-то нелепое, отрицаемое природой равенство и служит коренной причиной разделения. «Я сам с усам», говорит маленький славянский народ большому, и ни за что не хочет ни в чём согласиться с ним, войти в ту глубокую солидарность, какая вызывается честно-признанным неравенством. Только честно-признанное неравенство создаёт торжество превосходства, которому подчиняются добровольно, не за страх, а за совесть, и только такое подчинение ведёт к единству. Я не знаю, кто стоит во главе Общества Славянской Взаимности, но думаю, что руководит последним довольно слабое историческое сознание. Если не только Славяне, но и Русские в нём опираются на начале равенства, то это или неискренность, или явное непонимание того, что объединяет расы. Представьте себе Русского, Поляка, Чеха, Болгарина, Серба, Словенца (допуская натяжку — Словаков с Хорватами отношу к их родственным племенам). Представьте же, что они сошлись вместе, и ищут культурной взаимности на началах равенства. Каждый начинает говорить только на своём языке, каждый начинает восхвалять только своих поэтов, своих учёных, своих художников. Что же из этого выйдет? Выйдет прежде всего необходимость пригласить Немца, чтобы он дал им всем хоть и чужой, но общий язык для понимания. Затем, когда господа Славяне поймут, наконец, друг друга, то первое, что им бросится в глаза, это то, что они не Славяне вовсе, а всего лишь Русские, Поляки, Болгары, Сербы, Чехи. Если все народы культурно равны, то все они совершенно не интересны друг другу и ни один не может дать другому ровно ничего. Зачем брать у соседа, когда и дома есть. Как между бассейнами с одинаковым уровнем, не создается никакого течения. Сближение между народами именно и вытекает вследствие многообразного неравенства между ними. Мы и Англичане потому только и интересны друг другу, что у них есть Шекспир и Ньютон, а у нас их нет, зато есть Пушкин и Менделеев. У них есть чудные фабрикаты, у нас — пшеница. У них огромный флот, у нас огромная армия. Если бы допустить, как до некоторой степени и бывало в древности, полное культурное равенство народов, между ними остановились бы всякие сношения. Последние развились исключительно в силу безчисленных неравенств, в силу превосходств и подчинений, вырабатываемых гением одних рас и бездарностью других.
Из всех славянских народов Россия, конечно, менее всего заинтересована, в славянской взаимности. Вмещая в себя две трети славянской расы, Россия имеет как бы двойной quorum, чтобы говорить от имени всего славянства. Ни одно из остальных славянских племён этого кворума не имеет. По своей величине, могуществу и высоте культурного развития высших слоёв Россия не может равнять себя ни с одним из маленьких родственных царств. Существование последних, может быть, явится выгодным для России в будущем, но в прошлом оно вовлекало нас только в большие расходы. Что между Россией и западным славянством нет равенства, а наоборот сложилось чудовищное различие, показывает между прочим следующая справка, составленная одной болгарской газетой. Для ведения освободительной войны 1877—78 гг. Россия принесла следующие жертвы: убитыми Россия потеряла 128.753 чел., умершими от ран 71.228 чел., всего 199.981 чел.
Если разделить всё освобожденное болгарское население — 1.918.953 ч. на число погибших Русских, то получим, что за свободу десяти Болгар был убит или умер от ран один Русский. На ведение освободительной войны было израсходовано 1.300,000,000 рублей. Если разделить их на освобождённое болгарское население, то получим, что за свободу каждого Болгарина Россия израсходовала из своих скудных средств 677руб. 45коп. Теперь задайте себе вопрос, сколько же израсходовала Болгария жизней и денег на отвоевание независимости России. Нисколько. Стало быть, в одной этой идеальной области между славянскими племенами установилось ничем неустранимое неравенство. Некоторые допускают, что при нашествии на Россию страшного врага Болгария выступит на нашу защиту. Я уверен, что благороднейшие из Болгар так и поступят, но пока даже это ещё не доказано. Может ли Россия с лёгким сердцем говорить после этого о взаимности на началах равенства?
На случай, если бы мои строки были прочтены кем-нибудь из Болгар, особенно из той милой молодёжи, которая сделала нам столько удовольствия своим посещением, я выскажу моё искреннее мнение. Если братские народы хотят единения с нами, то прежде всего пусть учатся нашему языку, учатся настолько, чтобы, приезжая в Петербург, не ставить нас в затруднение понимать их. Пусть учатся великому русскому языку, давшему плеяду мировых писателей. Пусть учатся, сознавая, что это не совсем чужой язык, ибо на нём уже говорит около двух третей славянства. Пусть учатся русскому языку, если хотят, чтобы славянство имело язык всесветного значения. Пусть признают этот уже преобладающий язык междуславянским, в присутствии которого остальные языки излишни. Вооружившись знанием русского языка, пусть изучают Россию более добросовестно и с большим доброжелательством, чем изучают её инородцы. Хорошим пониманием нашего языка пусть дадут и нам, Русским (т.е. ⅔ славянства), возможность познакомиться с их для нас не чужими странами, теперь менее нам известными, чем Франция и Испания. Только на этом непререкаемом условии — принятии нашего языка как общеславянского — и есть смысл толковать о славянской взаимности. Иначе всё это будет лицемерное и не совсем безкорыстное стремление развивать свои маленькие национальности насчёт одной великой.