То роковое утро в особняке Ласточкиных было нарисовано акварелью ранней осени. Солнце, еще не набравшее полуденной дерзости, щекотало позолотой листву вековых дубов за высоким забором. Воздух, чистый и прохладный, пахнет увядающей листвой, дымком от камина в гостиной и... свежими круассанами. В столовой, окна которой выходили на ухоженный английский газон с беседкой-грильято (последний каприз Кати), царила субботняя неспешность.
За длинным столом из карельской березы собралось все семейство. Во главе восседал Аркадий Викторович Ласточкин, 52 года от роду, владелец “Ласточкин Дом Строй” — крупной строительной компании, которая снова выиграла тендер, на этот раз - на строительство городского бассейна.
Глава семьи — крепкий, с легкой проседью в еще густых волосах, с видом полководца, только что взявшего неприступную крепость (читай: тендер на городской бассейн), погрузился в свежую газету. Рядом с ним, излучая утреннее сияние и легкий аромат дорогих духов, хозяйничала Лариса Дмитриевна, 48 лет. Лара, как звали ее близкие. Она разливала кофе из массивного серебряного кофейника – подарка на прошлую годовщину.
— Катюш, не горбись, – мягко, но настойчиво бросила она через стол Екатерине Аркадьевне, 18-летней студентке-архитектору. Девушка, вся в черном, с эффектно растрепанным хвостом и планшетом вместо тарелки, оторвалась от эскиза какого-то футуристического здания.
— Мам, это поза творца! — парировала Катя, но плечи все же распрямила, — представляешь, если бы Гауди думал о спине, у нас не было бы Саграды Фамилии!
— У нас бы и так ее не было, — буркнул из-за газеты Аркадий, — бюджет бы не потянул. Особенно после нового крытого бассейна до дворе.
На другом конце стола, в кресле с подушкой под спиной, восседала Анна Степановна Ласточкина, 72 года, свекровь Ларисы. Седые волосы уложены в безупречную бабетту, на носу – пенсне. Она внимательно изучала меню на день, которое ей только что вручила горничная Ольга, девушка с тихим голосом и невероятной ловкостью рук.
— Оленька, милая, – заверещала Анна Степановна, – скажите повару, что утиная грудка должна быть “именно” с вишневым соусом, а не с апельсиновым. Апельсины – это для новогоднего гуся. И пусть Владимир Иванович проверит температуру в моей оранжерее. Орхидеи капризничают.
— Слушаюсь, Анна Степановна, – кивнула Ольга, исчезая в сторону кухни с грацией тени.
Лара вздохнула счастливо, окидывая взглядом свое царство. Муж – успешный, дочь – талантливая, свекровь – бодрая (несмотря на вечные причуды), дом – полная чаша. Да и ее собственное агентство “Лар Персонал” процветало, снабжая элитные дома проверенными нянями, поварами и садовниками. Жизнь была как этот идеально заваренный кофе – насыщенная, ароматная, без горчинки.
— Аркаша, — начала Лара, откладывая ложку, — ты просто не представляешь, сколько уже сделано для организации празднования нашей серебряной свадьбы! — глаза ее загорелись, — шатер на лужайке уже заказан – белоснежный, с хрустальными люстрами! Оркестр — тот самый, джазовый, что играл у Петросянов. Меню утвердила с шеф-поваром “Эсперальдо” — устрицы, трюфели, фуа-гра… И, представляешь, даже журналисты из “Домашнего Очага” заинтересовались! Хотят сделать репортаж о нашей семейной идиллии. 25 лет, Аркаша! Серебро! Как один день, — закатила глаза Лариса, — радость и счастье, любовь и доверие! Далеко не каждой семье удается сохранить такую идиллию.
Аркадий отложил газету, благосклонно улыбнувшись.
— Ларочка, ты, как всегда, на высоте. Только не перетрудись. И не слишком ли много журналистов? Наша личная жизнь – не шоу. Зачем они на нашем семейном празднике?
– Аркаша, сынок, — вступила Анна Степановна, поднимая пенсне, – скромность украшает, но 25 лет брака в наше время — это подвиг, достойный освещения. Особенно учитывая твой… гм… непростой характер в молодости. Помнишь, каким ты был сорванцом, хулиганом? А каков ты сейчас? И это все — благодаря Ларочке, — свекровь с нежностью посмотрела на жену сына, а Лара благодарно кивнула.
— Мама, прошу! – Аркадий закатил глаза, но беззлобно, — древние мифы оставим для Катиных будущих детей.
Катя фыркнула:
— Ба, вы с папой тогда еще хоть в пещере не жили? Может быть, дедушка таскал мамонта в дом? Я свои будущие мифы сама создам. Без бассейнов и тендеров. Идеальные пропорции – вот истинная красота.
Лара засмеялась, ее настроение было безоблачным, как осеннее небо за окном. Она собиралась рассказать про фейерверк и торт в виде их старого “жигуленка”, на котором они ездили в свадебное путешествие к морю, как вдруг…
Три-три-три-трииии!
Резкий, настойчивый звонок телефона на резной консоли у двери разорвал утреннюю идиллию.
— Кому это в такую рань? – пробормотал Аркадий, снова углубляясь в газету.
Лара встала, легкой походкой подошла к аппарату. На дисплее — “Лиличка”. Самая близкая, самая родная подруга. Сиротское детство в одном приюте, затем попали в одну приемную семью (лет по 14 девушкам было), затем — институт экономики бок о бок, дружка на свадьбе, крестная мать ее сына Мишеньки. Лилия Андреевна Скольцева, начальник МФЦ. Их дружба была прочнее бетона, которым заливали фундаменты компаний Аркадия.
— Лиличка, доброе утро! — радостно воскликнула Лара. – Ты уже на работе? Так рано?
Но радость в ее голосе быстро угасла. Она слушала. Слушала, и лицо ее стало меняться. Сначала легкое недоумение, потом настороженность, затем… ледяная бледность. Она не произносила ни слова, лишь крепче сжимала трубку, костяшки пальцев побелели.
— Что?.. — наконец вырвалось у нее шепотом, — Аркадий?.. Вчера?.. Квартиру?.. Оксана Криворотько?.. Договор купли-продажи?..
За столом воцарилась тишина. Даже Аркадий почувствовал неладное и опустил газету. Катя отложила стилус, уставившись на мать. Анна Степановна настороженно приподняла пенсне. Ольга, вернувшаяся с подносом для грязной посуды, замерла как статуя, ее рот приоткрылся от неожиданности.
— Целовала?.. — голос Ларисы дрогнул, — Накинулась на шею?.. Как любовника?.. Лиличка, ты уверена?.. Нет, нет, я верю… верю тебе… — Лариса Дмитриевна говорила тихо, но каждое слово падало в звенящую тишину столовой как камень. Лара повернулась спиной к присутствующим, прикрыла трубку ладонью и тихо зашептала, — адрес!.. Узнай адрес… Да, я подожду… Спасибо… нет, не благодари…
Лариса медленно положила трубку. Звук лег на тишину громче, чем удар гонга. Женщина повернулась к столу. Лицо ее было мертвенно-бледным, но глаза горели холодным огнем. Она прошла к своему месту, ее взгляд уперся прямо в Аркадия.
— Аркадий, — голос ее был низким, ровным, но таким, от которого по спине побежали мурашки, — кто такая Оксана Борисовна Криворотько? Двадцать пять лет. И почему ты покупаешь ей квартиру?
Аркадий нахмурился:
— Лариса, что за глупости? Какая Оксана? Может, партнер по…
— Не ври! — Лара ударила ладонью по столу, зазвенела фарфоровая чашка, — Лилечка видела тебя вчера в МФЦ! Видела, как ты подписывал договор на эту квартиру! И видела, как эта… особа после этого накинулась тебе на шею и начала целовать! Всю процедуру! Так кто она, Аркадий? Твоя любовница? Это твоя любовница?!
Слово повисло в воздухе, тяжелое, неудобное, невозможное. Катя вскрикнула:
— Мама, что ты такое говоришь? Такого не может быть! Папа?
Горничная Ольга ахнула и прикрыла рот рукой. Анна Степановна резко выпрямилась в кресле.
Аркадий смотрел на жену. Сначала растерянно, потом в его глазах вспыхнул гнев. Он медленно встал, отодвинув стул с грохотом.
— Ах, вот как? — его голос зазвучал резко, саркастично, — шпионка завелась? Подружки твои вездесущи! Да, Лариса! Да, это Оксана! И да, это моя любовница! И квартира — для нее! Потому что она ждет моего ребенка! Моего, понимаешь? И да, я люблю ее, а не тебя! Ты мне надоела со своей вечной идеальностью, со своим агентством нянек, со своими дурацкими юбилеями! Ты думаешь, этот дом — счастье? Это золотая клетка! Я задыхаюсь! Я хочу развода! Слышишь? Развода! Зачем ты лезешь везде, Лара? Ну, почему тебе не живется спокойно? Закрыла бы рот и молча жила как сыр в масле, но… нет же, тебе нужно было все сломать и это в то самое время, когда я уже почти… — Ласточкин махнул рукой и с ненавистью посмотрел на жену.
Каждый его удар бил Ларису в самое сердце. Она стояла, не шелохнувшись, глотая воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Весь ее прекрасный, выстроенный с таким трудом мир рушился со страшным грохотом. Серебряная свадьба? Идиллия? Счастье? Насмешка.
— Папа! Что ты говоришь?! — закричала Катя, вскочив, ее лицо исказилось от ужаса и непонимания.
Но в этот момент произошло нечто, что заставило всех забыть и о скандале, и о разбитом счастье. Анна Степановна вскрикнула – коротко, хрипло. Ее лицо, обычно розоватое от безупречного давления, стало землисто-серым. Она судорожно схватилась обеими руками за левую сторону груди, за сердце. Глаза ее широко раскрылись, полные немого ужаса и боли. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она стала оседать в кресле, как подкошенная.
— Бабушка! – завизжала Катя.
— Мама! — крикнул Аркадий, весь гнев мгновенно сменился паникой.
— Анна Степановна! — вскрикнула Ольга, роняя поднос. Фарфор с грохотом разбился вдребезги.
Лариса, еще секунду назад парализованная горем и предательством, сработала на автомате. Инстинкт, отточенный годами заботы о капризной свекрови, пересилил личную катастрофу.
— Скорая! — ее голос, хриплый от только что сдерживаемых слез, загремел по столовой. – Ольга, немедленно вызывай скорую! Говори – сердце! Аркадий, нитроглицерин! В ее сумочке! Быстрее! Катя, подушки под голову! Не дай ей упасть!
Лариса бросилась к Анне Степановне, выхватив телефон из оцепеневших рук Ольги. Ее пальцы дрожали, но набирали номер скорой с автоматической точностью. Весь ужас измены, весь гнев, вся боль были отброшены в сторону перед лицом более страшной, немедленной угрозы.
За окном по-прежнему светило ласковое осеннее солнце. Идиллия была мертва. Звон разбитого фарфора смешался с хрипами Анны Степановны и отрывистыми командами Ларисы. Аркадий метался в поисках сумочки, его лицо было перекошено страхом и виной. Катя, рыдая, пыталась приподнять бабушке голову. Ольга, бледная как полотно, трясущимися руками объяснялась с диспетчером скорой.
И посреди этого хаоса, на коленях возле кресла свекрови, Лариса Дмитриевна Ласточкина, только что узнавшая о крахе своей 25-летней жизни, думала лишь об одном:
— Держись, Анна Степановна. Держись. Пожалуйста!!!
Ее серебряная свадьба началась не с шампанского и оркестра, а с сердечного приступа и грохота разбитой посуды. И это было только начало. Что будет дальше? Успеет ли скорая? И главное – что делать ей — Ларисе, когда кризис минует? Вопросы висели в воздухе, тяжелее, чем запах разлитого кофе и разбитых надежд.
*******
Больница имени Семашко встретила Ларису и Катю запахом антисептика и безысходной бюрократии. Анну Степановну уже увезли в реанимацию. Стеклянные двери отделения были как граница между мирами: там – борющаяся за жизнь свекровь, здесь – две женщины, чей мир рухнул за считанные часы.
— Мама, как она? – Катя, бледная, с заплаканными глазами, вцепилась в мамину руку. Ее черная худи и рваные джинсы выглядели здесь особенно неуместно, как костюм панк-рокера на похоронах дипломата.
Лара, собрав всю свою волю в кулак (который так и хотелось применить по назначению к Аркадию), устало провела рукой по лицу. Она выглядела не лучше дочери: дорогой шелковый блуз был помят, макияж стерся, но в глазах уже не было слез – только холодная решимость и усталость.
— Стабильно тяжело, Катюш, — ответила она тихо, глядя на закрытые двери, — инфаркт обширный. Врачи делают все возможное, — Лариса обняла дочь, — теперь нам нужно решать, что делать “нам”. Сидеть здесь сутками мы не можем, а дом… – Лара горько усмехнулась, — дом, как выяснилось, больше не наш.
— Как это не наш?! — возмутилась Катя, — это же наш дом! Мы там живем! Бабушка там живет! Папа не может просто…
— Может, Катя, — Лара перебила ее, голос был ровным, но Катя почувствовала в нем сталь, — оказывается, папа давно все предусмотрел. А твоя мама, просто, дура! Помнишь, я рассказывала, как мы смеялись над этим брачным договором, когда женились? Когда у нас был только старый “жигуленок” и мечты?
Катя тупо кивнула. История про “смешную бумажку” была семейной легендой.
— Так вот, эта “смешная бумажка” оказалась очень серьезной, — продолжила Лара, — в ней черным по белому сказано: все, что приобретенное в браке” – дом, машины, компании, мои любимые фарфоровые слоники – принадлежит Аркадию Викторовичу. Мне же достается… — Лара сделала паузу, пытаясь сохранить иронию, но голос дрогнул, – …то, что было “до” брака. А именно: тот самый ржавый “жигуленок”, который, я уверена, уже стал домом для пауков и мышей в нашем старом гаражном кооперативе. Домик моих покойных родителей в деревне Глухаревке, про который я даже не вспоминала лет двадцать. И… половина трехкомнатной квартиры твоего дедушки Виктора Самуиловича в центре города.
— Половина? — переспросила Катя, не понимая, — а вторая половина?
— Бабушкина, — вздохнула Лара, — но бабушка сейчас здесь. И квартира та, судя по всему, заперта и пылится с тех пор, как Анна Степановна переехала к нам в коттеджный поселок “Мечта”.
Катя молчала, переваривая информацию. Ее молодой мозг архитектора пытался нарисовать картину будущего: не футуристический небоскреб, а ржавое ведро на колесах и полуразвалившийся деревенский дом.
— И… и все? – наконец выдавила она, — папа просто… выгонит нас? То есть, тебя? После всего? После бабушкиного инфаркта?!
— Похоже на то, — Лара вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было что-то опасное, — но мы не будем ждать, когда нас выставят. Мы уходим сами. С достоинством. Сегодня же. Ольга поможет собрать самое необходимое. Остальное… — она махнула рукой, – …пусть остается ему и его… Оксане Борисовне….
Катерина покосилась на мать и сглотнула. Девушка покусывала губы и собиралась с силами и хотела что-то сказать матери, но так и не решилась. Бабушке стало хуже. Врачи забегали по коридору, направляясь в платную палату-люкс, где лежала мать бизнесмена Ласточкина, а Лариса и Катя снова начали молиться о скорейшем выздоровлении.
*****
Развод был стремительным и унизительным. Как и предсказывал Аркадий, брачный договор оказался железобетонным. Суд превратился в фарс. Со стороны Аркадия выступала целая стая дорогих адвокатов в безупречных костюмах, похожих на стервятников в ожидании пира. Их аргументы сыпались, как град: “Добровольное согласие!”, “Четкие условия!”, "Отсутствие оснований для признания недействительным!.
Со стороны Ларисы защищал… Миша Скольцев. Сын Лилии. Начинающий адвокат, двадцать пять лет от роду, с горящими глазами и верой в справедливость. Он пытался говорить о моральном ущербе, о несправедливости, о том, что Лара вложила душу в дом и бизнес. Но его робкие попытки “тигры” разорвали в клочья с вежливыми, ледяными улыбками. Миша краснел, путался в статьях, и Лара видела, как гаснет огонек в его глазах. Ей было его искренне жаль. Лилия, сидевшая рядом, сжимала сумочку так, что костяшки пальцев белели.
Аркадий присутствовал лично. Он не смотрел на Ларису. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, над головами, с выражением усталого превосходства. Лишь когда судья огласил решение – в полном соответствии с проклятым договором – в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на удовлетворение.
Желтая пресса, как шакалы, учуяла пир. Заголовки кричали со всех ларьков: “Крах Идиллии Ласточкиных: Строительный Магнат Променял Жену на Модель-Эскортницу!”, “Серебряная Свадьба Обошлась Ласточкиной в Ржавые "Жигули!”, “Скандал в Элите: Любовница Получила Квартиру, Жена – Деревню!”. Фотографии Ларисы (еще счастливой, с последнего светского раута) и размытые кадры какой-то стройной блондинки (предположительно Оксаны) были повсюду….
Квартира Виктора Самуиловича Ласточкина располагалась в старинном, некогда элитном, а ныне слегка обшарпанном доме с высокими потолками и лепниной, местами осыпавшейся. Когда Лара вставила ключ (его ей передала теперь уже бывшая свекровь — Анна Степановна) в тяжелую, покрытую слоем пыли дверь, скрип был таким громким, что, казалось, разбудил всех домовых района.
— Ого, — выдохнула Катя, переступая порог первой, — настоящий музей… пыли.
Она была права. Просторная прихожая вела в большую гостиную. Мебель, накрытая желтыми, пробитыми временем простынями, напоминала призраков. На полу – толстый слой пыли, в котором отчетливо виднелись следы мышиных лапок. Воздух был спертым, пахнул затхлостью, старыми книгами и забвением. Высокие окна, затянутые паутиной, едва пропускали тусклый осенний свет. На стенах висели портреты строгих предков в золоченых рамах и пожелтевшая карта мира времен, когда СССР был еще большим.
—- Половина этого великолепия наша, — объявила Лара, пытаясь шуткой прикрыть комок в горле. Она сдернула простыню с массивного дивана, подняв облако пыли. Закашлялись обе, — главное – крыша над головой. И… перспективы.
— Перспектива задохнуться здесь от пыли или быть съеденными мышами? — пошутила Катя, но в голосе слышалась дрожь. Она подошла к окну. Вид открывался на тихий, засаженный старыми липами двор. Не Рублевка, но… место было хорошее. Центр. — Ладно, мам. Мы справимся. Я тут прикинула… — дочь Ларисы Дмитриевны достала планшет, — вот эту стену можно снести… Тут сделать открытую кухню-гостиную… Там – моя мастерская… а бабушкину половину… ну, если она… когда она… — Катя запнулась, не решаясь произнести вслух надежду на выздоровление Анны Степановны.
— Бабушка обязательно выздоровеет! Но, Катенька, наверное, бабуля будет жить с папой в загородном доме. Станет по-прежнему выращивать свои орхидеи и нянчить внука, который скоро появится на свет, — голос Лары дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — но… Сначала генеральная уборка, дочка, — новая хозяйка половины квартиры дирижера Виктора Самуиловича Ласточкина, взяла первую попавшуюся тряпку (оказалось, это была салфетка для серебра, тоже покрытая пылью), — потом – планы. А планы у нас грандиозные. Нам нужно сносно жить и на что-то жить. Мое агентство “Ларс Персонал” – кануло в лета. Формально оно тоже было оформлено на Аркадия, как часть его компании. Значит, и это его. Но знания-то мои остались. И связи. И репутация.
Лариса Дмитриевна подошла к забитому книгами стеллажу. Среди фолиантов по музыке (Виктор Самуилович был дирижером) она увидела старую, потрепанную фотографию. Молодые Аркадий и Лара, сидящие на капоте того самого "жигуленка", улыбаются во весь рот. На заднем плане — старый деревенский дом в Глухаревке. Начало пути. Лариса вспомнила, что фото было сделано за месяц до свадьбы с Аркадием - в 1999 году.
Тогда они поехали на малую родину Лары, чтобы посмотреть на дом, доставшийся Ларисе от предков. Девушка попала в детский дом, когда ей было 14 лет. Ее мама, бабушка и отец трагически погибли. Дедушка умер еще задолго до рождения внучки. Лара ни разу не видела деда — Петра Ивановича Каюрова, но очень много о нем слышала от отца.
Так получилось, что родные погибли, а дом остался. Старинный, крепкий, как столетний дуб, он стоял не покосившись, не шелохнувшись. Сейчас, наверное, дома уже нет! Лара много лет не была в Глухаревке и не вспоминала о доме предков, а сейчас, глядя на это фото, сердце защемило.
До совершеннолетия Лариса Каюрова жила в приемной семье. Затем поступила в университет, познакомилась там с Аркадием и завертело, закружило — свадьба, рождение долгожданной дочери через восемь лет после замужества, развитие бизнеса, загородный дом, отдых на экзотических островах. Никогда она не думала, что в 48 лет ее жизнь могла так круто измениться и не в лучшую сторону. Но, самое главное — Катюшка не предала ее. Дочь оставила дом отца и уехала вместе с мамой. Впрочем, Аркадий, занятый своей “моделью”, вовсе не возражал и помогать дочери не обещал. Или забыл пообещать.
— Знаешь, Катенька, — Лара взяла фотографию, смахнула пыль, — мы тогда тоже начинали с “ничего”. С ржавой машины, комнаты в этой квартире и домика в деревне. И ничего, построили… — она запнулась. Построили то, что теперь забрал Аркадий, — построим заново. Только теперь — по-настоящему свое.
— Не поздновато ли строить, мам? — усмехнулась Катя, а когда мать в шутку погрозила ей кулаком, девушка засмеялась, — впрочем, я окончила первый курс архитектурного. Считай, почти, архитектор, так что построим, мам! Обязательно построим, – подмигнула дочь.
Лариса Дмитриевна подошла к Кате, обняла ее, вздохнула и уже собиралась отдать приказ о начале “пылевой атаки”, как вдруг в дверь раздался резкий, настойчивый стук. Не звонок (звонок, судя по всему, не работал лет двадцать), а именно стук кулаком.
Лариса Дмитриевна и Катя переглянулись. Кто мог знать, что они здесь? Лилия? Ольга? Или… Аркадий? Последняя мысль заставила Ларису напрячься.
— Открывать? – шепотом спросила Катя.
Лара кивнула, пряча фотографию в карман старого, некогда дорогого, а теперь просто удобного кардигана. Она подошла к двери, не решаясь смотреть в глазок (который был залеплен грязью).
— Кто там? – спросила она громко, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Ответа не последовало. Снова стук. Еще настойчивее….
Лара глубоко вздохнула и повернула тяжелую ручку. На пороге стоял не Аркадий. Стоял курьер в яркой жилетке, держа в руках длинный конверт из плотной бумаги. На конверте было размашисто написано: “Ларисе Дмитриевне Ласточкиной. Лично.”
— Ласточкина? — переспросил курьер, сверяясь с планшетом, — подпись здесь, пожалуйста.
Лара машинально расписалась, получила конверт. Курьер кивнул и быстро скрылся в полумраке лестничной клетки.
— Что это? — Катя подошла ближе, — от папы? От адвокатов? Еще какие-то бумаги? Что еще им нужно от нас? Что же он со своей экскортницей никак не успокоится? — нахмурила брови Катюшка.
Лара закрыла дверь, вернулась в гостиную и присела на стул. Конверт был тяжелым, дорогим на ощупь. Никаких логотипов фирм Аркадия. Она сломала печать и вытащила несколько листов. Первый был коротким письмом, напечатанным на великолепной бумаге с водяными знаками. Не глядя на текст, Лара скользнула взглядом вниз, к подписи. И замерла.
Подпись была ей знакома. Имя под ней заставило ее сердце бешено колотиться, а глаза – широко раскрыться от изумления. Это было имя человека, о котором она не слышала долгие годы. Человека из совершенно другого мира. Из мира, казалось бы, навсегда утраченного.
— Мам? Что там? — Катя тронула ее за руку, — ты белая как простыня!
Лара не сразу смогла ответить. Она перевела взгляд с подписи на первый лист письма, затем на другие исписанные листы в конверте.
— Это… — Лара сглотнула комок в горле, — это не от папы, Катя. Это… это похоже на предложение. Очень неожиданное. И очень… странное. От человека, которого я не видела… – она посчитала в уме, — …почти тридцать пять лет.
Она подняла глаза на дочь, в которых смешалось недоверие, надежда и дикое любопытство.
— И знаешь что? – Лара медленно улыбнулась, впервые за долгие недели почувствовав нечто похожее на азарт, — похоже, наши “перспективы” только что стали гораздо интереснее. И гораздо загадочнее. Кто и зачем вспомнил о "бедной Ларе" “сейчас”? И что скрывается за этим щедрым… или очень заманчивым… предложением?
Лариса Дмитриевна снова посмотрела на подпись. Имя горело на бумаге, как неразгаданная тайна. За окном медленно спускались осенние сумерки, окутывая старый дом и ржавые “Жигули” где-то в гараже. Но в пыльной квартире, среди призраков прошлого, вдруг забрезжил свет совершенно неожиданного будущего. Что было в том конверте? Кто этот таинственный отправитель? И какую роль он сыграет в возрождении Ларисы Дмитриевны Ласточкиной?
******
Осень в городе вступала в свои права. Золото и багрянец лип и старого дуба во дворе казались ярче на фоне серых, промозглых дней. Воздух звенел от пронзительной свежести, пахнул мокрым асфальтом, дымком. Пока еще ласковое, но уже “холодное” солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, бросало косые лучи на отмытые до блеска окна квартиры Ларисы и Кати. Внутри пахло уже не пылью веков, а свежей краской и… надеждой, смешанной с недоумением.
Прошла неделя с того момента, как курьер вручил Ларисе таинственный конверт. Неделя лихорадочной уборки, походов в больницу к Анне Степановне и по магазинам за самым необходимым, и бесконечных разговоров о будущем. И все это время конверт лежал на самом видном месте – на каминной полке, оттеснив пыльного фарфорового пастушка. Он маячил, как неразгаданный ребус.
— Мам, ну сколько можно на него пялиться? — Катя, закутанная в огромный свитер (было довольно прохладно. Погода в сентябре капризна, как свекровь в былые времена), возилась с планшетом, рисуя эскиз перепланировки бабушкиной половины, — давай наконец-то прочтем это “письмо счастья”, или выбрось! Может, это спам какой-нибудь шикарный? “Поздравляем, Лариса Дмитриевна! Вы выиграли замок в Шотландии, но для вступления в права внесите скромный административный сбор в размере одного ржавого “Жигуленка”!”
Лара, протирая уже в третий раз подоконник (это занятие успокаивало нервы), усмехнулась:
— Замок в Шотландии, говоришь? С нашим-то везением, там наверняка водятся только привидения да сквозняки. А письмо… — она взглянула на конверт, — …оно от человека по имени Лев Моисеевич Герценберг.
— Звучит солидно! — Катя отложила стилус, — как персонаж из романа про революцию. Кто он такой? Тайный поклонник юности? Кредитор папы? Инопланетянин, наблюдавший за нашим семейным крахом?
— Дядя Лёва, — ответила Лара просто, и в голосе ее прозвучала ностальгия, — старый друг моего отца, ученик моего дедушки Петра Ивановича. Лучший ученик, можно сказать. “Дядя Лева”, — так называл его мой отец и это стало некой визитной карточкой. Лев Моисеевич был старше моего папы на девять лет, но несмотря на это они были очень дружны. Физик-ядерщик, гений, чудак дядя Лева… Он уехал за границу, кажется, в конце восьмидесятых, когда я была еще маленькой, а родители были живы. Мы переписывались какое-то время, он присылал мне посылки, когда я осиротела, подарки в детский дом, а затем помогал моей приемной семье, потом связь оборвалась. Я и думать о нем забыла. А тут вдруг… , — Лариса Дмитриевна махнула тряпкой в сторону конверта, — написал, что следил за моей жизнью ”по касательной”, узнал о “неприятностях” (как он деликатно выразился) и хочет предложить “скромную возможность для нового старта”. Я, вообще, удивлена, что он написал мне. Что ему может быть нужно? Человеку уже девяносто лет и вдруг он вспомнил …
— “Скромную возможность”? — Катя подняла бровь, — в таком шикарном конверте? Дай-ка я посмотрю!
Лара, наконец, сдалась. Она сняла конверт с полки, аккуратно извлекла письмо и несколько плотных листов с печатями. Катя придвинулась.
Письмо было кратким, написано от руки убористым, но четким почерком:
“Дорогая Ларочка!
Пишет тебе старый дядя Лёва. Время летит, ты уже взрослая женщина, а я — седой древний старик где-то на краю света (Калифорния – это и есть край света, только очень солнечный). Мне слегка за девяносто, но я собираюсь прожить еще с десяток лет в здравом уме и твердой памяти. Следил за твоей жизнью издалека, радовался твоим успехам. Узнал о последних событиях — искренне соболезную. Аркадий, судя по всему, оказался ослом редкой породы (извини за прямоту, но физики ценят точность).
Не хочу лезть в твои дела, но позволь старику протянуть руку помощи. Вернее, предложить руку работы. Прилагаю документы на один маленький объект – домик в деревне Глухаревка. Тот самый, что остался тебе от родителей. Ты, конечно же, не знаешь об этом, он дом не просто стоит там, пылится. Он имеет некоторую… скажем так, скрытую ценность. Не материальную (хотя и это возможно), а историческую, архитектурную. Я давно интересовался этим вопросом.
Есть человек – молодой архитектор-реставратор, Андрей Волков. Он в курсе дела и готов помочь с оценкой и возможным восстановлением. Его контакты прилагаю. Думаю, тебе и Кате (передай привет талантливой внучке и правнучке моих старинных друзей - твоего отца и деда) это может быть интересно. Не как немедленный источник дохода, а как проект. Как точка опоры.
Деньги на первичные расходы (оценка, возможно, консервация) я перевел на твой старый счет (да-да, я знаю номер, не пугайся, это не шпионаж, а маленькие уловки дяди Левы). Проверь.
Не благодари. Считай это долгом перед памятью твоего деда. И… держись, Ларочка! Помнишь, как он говорил: "После самой темной ночи всегда восходит солнце"? Твоя ночь, считай, уже прошла.
С теплом, твой дядя Лёва.
P.S. Не вздумай продавать этот дом сгоряча! Там кроется тайна. Не скажу какая -– узнаешь сама. Физики тоже любят загадки!”
— Вау! — выдохнула Катя, прочитав письмо первая, — архитектор-реставратор! Деревенский дом! Скрытая ценность! Тайна! Это же… это же настоящий квест, мам! Гораздо интереснее, чем чертить виртуальные небоскребы! — ее глаза загорелись азартом исследователя, — надо срочно ехать в Глухаревку! Прямо завтра! Ну, или как только найдем этого Андрея Волкова. Где его контакты?
Лара перечитала письмо сама, чувствуя, как в груди тает ледяная глыба. Дядя Лёва… Его голос, его смешные очки, его рассказы о звездах и атомах… Воспоминания нахлынули волной тепла. И предложение… Оно было не о подачке, а о шансе. О деле. О чем-то своем.
— Контакты вот, — Лара показала на приложенную визитку. Простая, белая карточка: “Андрей Волков. Историко-архитектурная экспертиза. Реставрация”. И номер телефона, — но сначала, дочка, нам надо разобраться с другим “наследство”, — Лариса Дмитриевна подошла к окну и указала вниз, во двор.
Там, посреди пожелтевшей лужайки, возвышался исполин – старый дуб. Его могучие ветви, одетые в золото и медь, почти касались окон их квартиры. У подножия дуба, вызывающе ярким пятном на фоне осенней скромности, был приклеен свежий лист бумаги.
— Объявление от управляющей компании, — пояснила Лара с легкой иронией:
“В связи с аварийным состоянием дерева (пункт 1: загораживает свет; пункт 2: угрожает падением ветвей; пункт 3: очень старый и не вписывается в концепцию благоустройства) принято решение о его спиле. Дата: послезавтра”.
— Что?! — Катя вскочила, как ужаленная, — спилить Батяню?! — она тут же дала дубу имя, — да они с ума сошли! Это же… это же памятник! Домовому тут без него будет скучно! Птицы зимой… Да и просто – он красивый! А помнишь портрет деда, который так бережно хранит бабушка Аня? Дедушка Витя, еще молодой, сфотографирован именно под этим дубом. Надо срочно что-то делать! Писать жалобу! Собирать подписи! Объявлять сидячую забастовку на ветке! Я первая полезу!
— Спокойно, Робин Гуд, — улыбнулась Лара, глядя на горящие глаза дочери, — жалобу писать – это разумно. Подписи собирать – тоже. А вот лазить по аварийным деревьям в твоем-то положении главного архитектора нашего будущего родового гнезда в Глухаревке — не комильфо. Давай действовать по закону.
Их “действие по закону” на следующий день напоминало комедию положений. Они отправились в местную администрацию, в отдел благоустройства и зеленых насаждений. Кабинет чиновника, товарища Седова (человека с лицом, как у осеннего картофеля – бледным и слегка помятым), встретил их запахом дешевого кофе и вселенской скуки.
— Дуб? Аварийный? – переспросил Седов, лениво листая папку, — а, этот… Ну да, решение принято. Заключение дендролога есть, — он ткнул пальцем в бумажку с печатью, — угроза населению. Спил в среду.
— Но позвольте! — заволновалась Катя, выкладывая на стол распечатанные фотографии дуба во всей его осенней красе, — посмотрите, какое величественное дерево! Оно же здоровое! Никаких явных дупел, грибов! Ветви крепкие! Это же памятник природы, ему лет двести!
— Девушка, – вздохнул Седов, будто объясняя ребенку, что снег зимой – это нормально, — заключение есть. Аварийное. Угроза. Спил. Пункт первый: загораживает свет жильцам первого этажа.
— Но мы живем на втором, и свет он нам не загораживает! Наоборот, листвой любуемся! – парировала Лара.
— Пункт второй: возможен слом ветвей под тяжестью снега. Угроза жизни и имуществу.
— Так ветви можно обрезать! Санитарную обрезку сделать! — не сдавалась Катя, — зачем же сразу спиливать?!
— Пункт третий: дерево старое. Не соответствует современным стандартам озеленения, — Седов откинулся на спинку кресла, — решение окончательное. В среду спилят. Следующий!
— Но… — начала было Лара.
— Следующий! — повторил Седов громче, беря трубку телефона.
Они вышли на улицу, в колючий осенний ветер. Катя топнула ногой, сминая фотографии.
— Козлы! Редиски! Бюрократы! Им лишь бы пилить да деньги осваивать! Что же делать-то, мам?
Лара закуталась в шаль, глядя на Батяню. Дуб стоял, невозмутимый и величественный, будто и не ведал о грозящей ему пиле. Солнце, пробившись сквозь облака, вдруг осветило его крону, заставив золотые листья вспыхнуть тысячами огоньков.
— Знаешь, что? — сказала Лара неожиданно бодро, — надо позвонить Андрею Волкову. Архитектору-реставратору. Может, он знает, как спасти не только деревянные дома, но и живые деревья? Или хотя бы подскажет, кто в этом городе может реально помочь, а не отмахиваться. У него, наверное, связи в этих кругах. А заодно… — она хитро улыбнулась, — …договоримся о поездке в Глухаревку. Нам ведь надо осмотреть”"наследство с сюрпризом”. А Батяню… Батяню мы пока будем защищать как умеем. Может, успеем найти настоящего дендролога?
На следующий день, после недолгих телефонных переговоров, к подъезду их дома подкатила видавшая виды, но бодрая “Нива”. Из нее вышел мужчина средних лет в практичной куртке, джинсах и с добрыми, очень внимательными глазами цвета осеннего неба. В руках – планшет и увесистая папка.
— Лариса Дмитриевна? Катя? — он улыбнулся, слегка смущенно, — Андрей Волков. Дядя Лёва говорил, что Вы… э-э-э… попали в интересную ситуацию. И с домом, и, как я слышал от него по утреннему звонку, еще в некоторых случаях?
— Андрей! Здравствуйте! — Лара протянула руку, — да, ситуация… многогранная. Вы к нам? Или сразу к дубу-страдальцу?
— Давайте сначала к пациенту номер один, — улыбнулся Андрей, глядя вверх на могучую крону, — ого! Красавец! И не то что аварийный — монументальный! — Волков тут же достал из папки бланк и начал что-то быстро записывать и зарисовывать, — спил? Да они с ума сошли! Это же… — мужчина обошел дерево, постучал по коре, заглянул в развилки ветвей, — …абсолютно здоровый экземпляр! Ну, требуется санитарная обрезка пары сухих веточек, и все! Кто этот “дендролог”, который писал заключение? Шарлатан!
Катя сияла:
— Я же говорила! Мы так и думали! Андрей, Вы можете написать опровержение? Настоящее заключение?
— Уже пишу, — кивнул Андрей, не отрываясь от бланка, — и заверю печатью нашей скромной, но имеющей вес, конторы. Это будет серьезный документ. С ним можно идти хоть к мэру. А теперь, — он убрал бланк, — про дом в Глухаревке. Дядя Лёва прислал мне кое-какие старые чертежи и фотографии. Там, Лариса Дмитриевна, не просто дом. Там… жемчужина утраченного стиля. Усадьба ваших предков, пусть и скромная, но построенная с размахом провинциального модерна. И главное – она, судя по всему, сохранила основные конструкции. Но нужно смотреть вживую. Когда поедем?
— Да хоть сейчас! – воскликнула Катя.
— Завтра, – твердо сказала Лара, — сегодня надо разобраться со спасительной бумагой для Батяни. А завтра… завтра мы едем открывать “сюрприз”.
Они поднялись в квартиру, чтобы обсудить детали поездки. Андрей с профессиональным интересом осмотрел их жилище, одобрил высоту потолков и лепнину, по-критиковал состояние перекрытий и пообещал дать пару советов по ремонту. Разговор шел легко, Андрей оказался не только знающим, но и остроумным собеседником. Катя забросала его вопросами о реставрации, Лара – о дяде Лёве и его странном интересе к глухаревскому дому.
— Дядя Лёва говорил, что там есть какая-то тайна? — осторожно спросила Лара, наливая чай в найденные на антресолях старинные фарфоровые чашки, — что-то, связанное с историей?
Андрей загадочно улыбнулся, поправляя очки:
— Он упоминал… документы. Какие-то старые бумаги деда, спрятанные в доме еще вашим отцом. Что-то связанное с войной, с эвакуацией… Лев Моисеевич перед отъездом просил Вашего отца передать ему документы деда — Петра Ивановича, но Ваш отец, Лара, не захотел этого сделать. Сказал, что труды Петра Ивановича Каюрова принадлежат России и должны остаться на Родине. Дядя Лева уехал ни с чем, а потом искал документы много лет по архивам, но следы обрывались в Глухаревке. Генценберг считал это своим долгом — найти. А теперь… теперь это, видимо, Ваша загадка. Долг перед памятью предков, так сказать.
Он допил чай и встал:
— Мне пора, завтра ранний выезд. Я заеду за вами в семь? На “Ниве” проедем везде. И не забудьте теплые вещи и фонарики — в доме, говорят, света нет, и крыша местами… своеобразная…
*****
Проводив Андрея, Лара и Катя остались у окна. Сумерки сгущались быстро. Фонари во дворе зажглись, отбрасывая длинные тени. Батяня стоял во тьме, таинственный и немой страж.
— Документы… Война… Эвакуация… — задумчиво проговорила Катя, — интригует! А вдруг там клад? Или тайное послание? Или доказательство, что наш дом — архитектурный шедевр, который купит какой-нибудь олигарх за миллионы?
— Или просто пожелтевшие письма и счета за керосин, — с иронией парировала Лара, но в глазах ее тоже горел огонек азарта, — но в любом случае… завтра начинается настоящее приключение. Глухаревка ждет своих хозяек.
Она взглянула на фотографию молодых себя и Аркадия у деревенского дома, теперь стоявшую рядом с письмом дяди Лёвы. От старого "Жигуленка" в гараже пахло ржавчиной и бензином, но он был на ходу – и это радовало. Завтра они поедут на нем. В прошлое. За тайной предков.
Перед сном Лара еще раз подошла к окну. Ночь была тихой, звездной. Ветер шелестел золотыми листьями на Батяне. И вдруг… ей показалось, что в окне дома напротив, в темноте, мелькнул огонек. Как будто кто-то прикурил сигарету. И тут же погас. “Показалось”, — подумала Лара. Усталость. Нервы.
Она легла, но сон не шел. Мысли крутились вокруг завтрашней поездки, загадочного Андрея, дуба-спасителя и… внезапно возникшего в памяти лица Аркадия в суде, с этим выражением усталого превосходства. Где он сейчас? С Оксаной? В их… его шикарном доме? Как они с Катей переживут зиму в этом году? Спасут ли они Батяню?
И главное – что они найдут в Глухаревке? Действительно ли там ждет сюрприз? Или это просто фантазии старого физика? А если сюрприз есть… то какой? И как он изменит их жизнь?
За окном ветер завыл чуть громче, срывая золотые листья старого дуба. Листья кружились в темноте, унося с собой последние сомнения Ларисы. Завтра будет новый день. День, когда “бедная Лара” начнет раскопки собственного прошлого. И кто знает, какие тайны и возможности откроются ей на пыльных чердаках и в заколоченных комнатах деревенского дома? Что скрывают стены, помнящие ее детство? И не станет ли это забытое “ничто” самым ценным “всем” в ее новой жизни?
******
Дорога в Глухаревку петляла среди холмов, одетых в багрянец и золото осени. Воздух, холодный и прозрачный, как хрусталь, пах прелой листвой, дымком из деревенских труб и бескрайней свободой. Старые “Жигули” Ларисы, прозванные Катей “Верным Конем” (с ироничной оглядкой на их скрипучее состояние), бодро тарахтели по проселку, вздымая тучи рыжей пыли. Андрей Волков на своей “Ниве” ехал следом, как надежный эскорт.
— Мам, смотри! — Катя прильнула к запотевшему стеклу, — настоящие гуси! И корова! Ого, а это что, колодец-журавль? Как в музее!
Лара улыбалась, глядя на дочь. Энтузиазм Кати был заразителен. Сама она с волнением всматривалась в знакомые-незнакомые пейзажи. Вот речушка, где она ловила с отцом пескарей. Вот покосившаяся лавочка у дороги. А вот и поворот, за которым должно было открыться Глухаревка. Сердце ее сжалось.
Деревня встретила их тишиной, прерываемой лишь лаем собак и криком петуха. Домики, в основном старенькие, с резными наличниками, кое-где побеленными, кое-где облупившимися, прятались в золотых кронах яблонь и берез. Дорога упиралась в небольшую площадь с покосившимся памятником Ленину и полуразрушенным магазинчиком “Хозмаг”. За площадью, на небольшом пригорке, стоял Он.
Дом родителей Ларисы. Вернее, то, что от него осталось.
— Ну… — Катя вылезла из машины и замерла, впечатленная, — это не дом. Это… декорация к фильму ужасов про заброшенную усадьбу.
Лара молчала. Перед ней стояло не просто строение, а призрак ее детства. Двухэтажный, когда-то солидный дом в стиле скромного модерна. Высокие узкие окна, часть из которых была зияюще пуста, часть — заколочена гнилыми досками. Резной деревянный карниз под крышей обвис в нескольких местах. Крыша… крыша была настоящим произведением абстрактного искусства из провалившегося шифера, ржавого железа и мха. Фасад, некогда выкрашенный в нежный голубой цвет, теперь представлял собой лоскутное одеяло из облезшей краски, серой древесины и темных пятен сырости. Перед домом буйствовали заросли крапивы, лопухов и дикой малины, почти скрывшие остатки каменного крыльца. Воздух густо пах влажной древесиной, грибами и забвением.
— Архитектурный шедевр провинциального модерна, говоришь? — Лара обернулась к Андрею, который подошел, внимательно осматривая здание через профессиональный прищур. В его глазах не было разочарования, а лишь сосредоточенный интерес.
— Именно, Лариса Дмитриевна, — он кивнул, доставая планшет и делая первые снимки, — смотрите на форму окон – стрельчатые завершения, характерные. Наличники — растительный орнамент, хоть и потрепанный. Общий объем, асимметрия… Да, это он. Запущен, конечно, капитально. Но костяк… костяк крепкий! — мужчина постучал кулаком по угловому бревну, — лиственница! Звучит как камень. Не то что нынешние сосны. Это дом строили на века.
— На века запустения, — вздохнула Лара, подходя к крыльцу. Доски скрипели жалобно под ногами, — я помню, как папа красил эти ставни… А мама сажала розы у крыльца, — она тронула рукой облупившуюся голубую краску на косяке двери, — здесь была моя комната – детская… наверху.
— Так что, внутрь? — Катя уже достала из рюкзака два мощных фонарика, протянув один матери. Ее глаза горели азартом археолога, вступающего в гробницу фараона, — готовы к сюрпризу от дяди Лёвы?
Дверь, к удивлению, не была заперта. Вернее, замок висел на одной скобе, ржавый и бесполезный. Андрей осторожно нажал на покосившееся полотно. С громким скрипом и облаком пыли, похожим на пепел времен, дверь подалась.
Запах ударил в нос — густой, сложный: пыль десятилетий, сырость, грибок, мышиный помет и… что-то еще. Сладковато-терпкое, как старые книги и сухие травы. Лара первой шагнула в полумрак прихожей. Луч фонарика выхватывал из тьмы причудливые тени. Высокие потолки, украшенные лепной розеткой для люстры (сама люстра валялась в углу, искореженная). Стены, когда-то оклеенные цветочными обоями, теперь висели лохмотьями, обнажая штукатурку и деревянную дранку. Под ногами хрустел битый кирпич и щебень с обвалившейся штукатурки потолка.
— Осторожно, — предупредил Андрей, освещая пол, — здесь дыры в полу. И смотрите вверх — кое-где балки прогнили.
Они двинулись дальше, в гостиную. Здесь было чуть светлее благодаря огромному, когда-то парадному, окну, теперь наполовину забитому. Лучи осеннего солнца пробивались сквозь щели, создавая мистические столбы света, в которых кружилась пыль. Мебели почти не было. В углу валялся сломанный венский стул. Посреди комнаты, как остров в океане разрухи, стоял огромный, покрытый толстым слоем пыли и птичьего помета, дубовый стол. На нем – пустая керосиновая лампа и окаменевший от грязи кусок хлеба. Катя направила луч фонарика на стену.
— Мам, смотри! Фотографии!
Лара подошла. На стене, под стеклом, почерневшим от времени, висели несколько старых снимков. Молодые мужчина и женщина (ее дед и бабушка), строгие и красивые. Солдат в гимнастерке. И… маленькая девочка с косичками, сидящая на крыльце этого самого дома. Сама Лара.
— Батюшки… — прошептала Лара. Комок встал у нее в горле. Она стерла пыль со стекла над детским фото, — я помню этот день… Мама пекла пироги с яблоками, с вишней…мои любимые.
— Здесь есть энергия, — тихо сказал Андрей, осматривая стены, — несмотря на разруху. Дом помнит жизнь. И дядя Лёва был прав — конструкции поразительно крепкие. Фундамент, судя по всему, монолитный. Стены — мощный сруб, утепленный, видимо, мхом и паклей. Его можно восстановить. Это будет шедевр!
— Но где же сюрприз? — нетерпеливо спросила Катя, уже заглядывая в следующую комнату – кухню, где царил хаос из разбитой посуды и обвалившейся печи, — дядя Лёва говорил про какие-то документы, спрятанные дедом.
— Искать нужно тщательно, –- ответил Андрей, — обычно такие вещи прятали либо в подвале, либо на чердаке, либо в стенах. Часто — за киотом с иконами или в дымоходе. Давайте разделимся? Я осмотрю подвал, если найду вход. Лариса Дмитриевна, может, вспомните что-то? Катя, чердак — твое? Только осторожно, лестница наверняка шаткая.
— Чердак! — Катя уже мчалась в сторону узкой, крутой лестницы, ведущей наверх, — я как Шерлок Холмс на месте преступления! Элементарно, Ватсон!
Лара осталась в гостиной. Она подошла к массивному дубовому буфету, вросшему в стену. Его дверцы висели на одной петле. Внутри – пустота и паутина.
— Папа... где ты мог спрятать дедушкину тайну? — прошептала владелица дома-призрака. Она водила лучом фонаря по стенам, по полу, по потолку. Взгляд упал на печь. Большая, русская печь занимала угол комнаты. Ее изразцы, когда-то нарядные, были покрыты копотью и трещинами. Лара подошла ближе. Что-то в ее основании показалось странным. Один из крупных камней в цоколе печи выглядел… иначе. Чище? Или просто менее пострадавшим от времени? Она наклонилась, стерла слой пыли. Камень не был приклеен или зацементирован так же плотно, как другие. Он был вставлен, как пробка.
Сердце Ларисы забилось чаще. Она попробовала пошевелить камень. Он поддался! С трудом, со скрежетом, она вытащила тяжелую глыбу. За ней открылась небольшая ниша. И в ней... лежал не керосин, не спички, а плотный, запыленный, завязанный бечевкой сверток из промасленной ткани.
— Андрей! Катя! — позвала Лара, голос дрожал от волнения, — кажется, я нашла!
Через минуту они все стояли вокруг стола, куда Лара положила свою находку. Катя спустилась с чердака, покрытая паутиной, но с горящими глазами. Андрей, с грязными руками (подвал оказался наполовину заваленным, но он нашел вход), смотрел на сверток с профессиональным интересом историка, реставратора, архитектора.
— Ну что ж, вскрываем? — торжественно спросила Катя.
Лара осторожно развязала бечевку, которая почти истлела. Развернула промасленную ткань – она сохранила содержимое от сырости. Внутри лежали несколько предметов: толстая пачка писем на пожелтевшей бумаге, перевязанных ленточкой; небольшая, потрепанная записная книжка в кожаном переплете; старая фотография , сделанная примерно в 52-53 году: молодой мужчина в военной форме без погон (очень похожий на деда Лары) и рядом — его ученик в очках, с умными, добрыми глазами... Совсем-совсем юный, 19-летний Лев Моисеевич Герценберг!
И… сложенный в несколько раз лист плотной бумаги с печатями и готическим шрифтом.
— Письма... Дед... Дядя Лёва...совсем юный, а сейчас ему уже почти ... — прошептала Лара, беря фотографию.
— А это что? — Катя осторожно взяла лист с готическим шрифтом, — это же не по-русски. Смотрите, печати...
Андрей наклонился, его лицо вдруг стало серьезным.
— Это... это похоже на чертеж. Технический чертеж. С подписями, печатями... И дата... 1944 год. — он посмотрел на Лару, затем на фотографию деда и дяди Лёвы. – Ваш дед... он где воевал? Чем занимался?
— Он... он не очень любил говорить о войне, да и родилась я уже после его смерти. Может быть папа знал все в деталях, но… —- задумчиво ответила Лара, — дед работал на каком-то заводе в тылу... инженером? Или конструктором? Но что это за чертеж? И почему он спрятан?
Андрей осторожно развернул чертеж полностью под лучами фонариков. На бумаге был изображен сложный механизм, возможно, часть какого-то станка или прибора. Рядом – схемы, формулы, пояснения.
— Я не специалист, но... — Андрей покачал головой, — это выглядит... очень специфично. И ценно. Для своего времени. Дядя Лёва искал именно это? Почему?
В этот момент “Верный Конь” за окном вдруг хрипло, натужно засигналил. Один раз. Два. Три. Неожиданно и громко в тишине дома и деревни.
Все вздрогнули.
— Что это? – насторожилась Катя.
Лара подошла к забитому окну, протирая грязное стекло ладонью. Во двор, где стояли ее Жигули (а Андрей оставил свою Ниву с другой стороны двора, заехав от реки), медленно въехал черный внедорожник с тонированными стеклами. Совершенно нерусский, дорогой и чужеродный в этой глуши. Он остановился рядом с “Жигулями”. Из водительской двери вышел высокий мужчина в темном дорогом пальто и с фотоаппаратом с длинным объективом на шее. Он неспешно огляделся, его взгляд скользнул по фасаду дома, словно сканер, затем он поднял фотоаппарат и сделал несколько снимков дома.
— Кто это? — прошептала Катя, — турист? Сомнительно...
— Слишком навороченная тачка для туриста в Глухаревке, — мрачно заметил Андрей. Он быстро свернул чертеж и сунул его обратно в сверток вместе с остальными находками, — и фотографирует слишком целенаправленно. Как будто знал, что здесь что-то происходит…
«Секретики» канала.
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала ;)