Статья "На прогулке"
24 апреля 1911г.
Пишу эти строки под пенье жаворонков, вдыхая воздух, пахнущий смолкой распускающихся почек и напоённый солнцем весны... Наконец-то, весна! Выходишь на поле точно из одиночного заключения. Зима имеет свою сказочную прелесть, но родина жизни—лето. Семейный очаг природы—солнце, дорогое всем золотое солнце, которое отдалённые предки Арийцев считали живым существом и богом. Ошибались ли наши почтенные предки или нет? Греясь в лучах этого безсмертного существа и испытывая к нему столько благодарности, сколько может вместить сердце, я иногда думаю, что мудрые предки не совсем ошибались, а ошибаемся, пожалуй, скорее мы, разучившиеся понимать Природу.
Что вы думаете? Знание очень часто притупляет понимание. «Нет великого человека для жены и его лакея», гласит пословица. Нет величия для людей, слишком приглядевшихся к величию, вступивших к нему в фамильярные отношения. Наука вооружает философский ум и разоружает ум обыкновенный. По правилу: «крайности сходятся», невежда, подобно мудрецу, склонен смотреть на мир, как на чудо Божие, где всё—тайна, всё дышит волшебным и божественным.
Но наука с заурядных умов сдувает поэзию, даёт им то полуудовлетворение, которое лишает их любопытства. «Никакого чуда нет, всё естественно». «Что такое материя? Это—смесь органических веществ с неорганическими,—вещества состоят из молекул, молекулы из атомов, атомы из электронов. Очень просто». И действительно, заурядному уму всё кажется очень просто, как ребёнку, которому сказали название вещи.
На заре времён, когда свежее—как распустившаяся почка—человечество ещё не знало названий вещей, а только ещё создавало их, оно глядело на солнце, как вот эта почка—всей не запылённой ещё поверхностью своего существа, всею тонкостью и впечатлительностью души. И лучи солнечные, прикасаясь к этой первобытной свежести, как-то иначе проникали её и нечто иное говорили о себе. Во всём, что молодо, эти лучи возбуждают рост, и это чувство роста, чувство совершаемого в самом существе творения оно не может не считать актом божественной силы. Мы, утомленные цивилизацией, едва ли когда-нибудь вернёмся к счастью этих ощущений. Слишком много нами пережито и перечувствовано, слишком ко всему притуплена впечатлительность, слишком проституирован избытком ощущений разум. Непосредственное, наивное лицезрение Бога в природе как когда-то было—переживут, может быть, какие-нибудь гениальные варвары, начинающие жизнь. Нам, престарелым расам, доступно лишь старческое понимание Бога—через философское весьма тягучее рассуждение, чрез кропотливое научное исследование, да и оно доступно лишь очень немногим,—поэтам в душе.
Гляжу, прищурившись, на солнце и думаю под аккомпанемент сумасшедшего от счастья жаворонка: кто тебя знает, Огонь Вечный, что ты такое? Может быть, ты и в самом деле такое же живое существо, как жаворонок, только в безконечной степени более живое? Может быть у тебя, Огня Вечного, не меньше—а несметно больше разума, чем было у Ньютона и больше восторженного чувства, чем у Шекспира?
Один из гениальных двуногих, именно Гёте, серьёзно думал (это записано у Экермана), что душа великого человека в состоянии собрать вокруг себя космическую туманность и зажечь солнце. Он думал и, главное, чувствовал это. А прислушайтесь-ка, до чего додумывается теперь наука! До чего, например, дописался наиболее блестящий из современных учёных Густав Лебон, автор «Эволюции Материи»! О природе материи и о природе солнца он бросил в человечество изящную и величественную идею, которая производит уже переворот в науке и произведёт его, я думаю, в религии и философии. Жизнь материи, согласно этой теории, есть смерть её, стремление к вечному «безплотному», т.е. почти духовному источнику, из которого мир создан. Все изумительные силы, которые нам посылает солнце: свет, электричество, тепло, суть непрерывное истечение солнечного вещества, непрерывная трата, непрерывная жертва. Подобно Христу, солнце умирает, чтобы воскресить жизнь, и само каким-то таинственным образом восстановляется. Кто знает, в числе безчисленных лучей, недавно открытых и прежде неподозреваемых, нет ли и тех лучей, что создают в нас сознание? Не с Неба ли, не от светил ли небесных, не от солнца ли главным образом вместе с теплом и светом льётся на нас сродная с электричеством нервная, психическая энергия?
Раздумываю так и этак, а жаворонок, утопая в небе, всё подымается выше и грезит вслух... Басисто гудит шмель, воскресший вместе с подснежниками и фиалками. На рукав мой доверчиво и безшумно села пёстрая, как персидский ковёр, бабочка. Что это за очаровательные создания, и сколько их! Мы слишком пригляделись к ним, мы потеряли способность видеть их,—ведь мы их почти не замечаем, как почти не замечаем Царства Божия, в котором живём, как почти не замечаем жизни вечной, мимо нас бегущей. Иногда я думаю: что было бы, если бы Творец, дабы научить человечество немножко благодарности — благоволил на время истребить весь органический мир, кроме человека, и изгладить даже память о животных и растениях? Ведь дело в сущности к тому идёт. Цивилизация — это непрерывное нашествие людей на всё живое, непрерывный погром флоры и фауны. В мечте своей, уже почти сбыточной, мы желаем обходиться без услуг животных и без услуг растений. Машины заменяют уже нам четвероногих, машины же скоро из азота воздуха будут добывать манну небесную—необходимые для питания белки. Если в животных и растениях не станет более никакой корысти, кто поручится за то, что жестокое человечество не сметёт с лица земли всё творение Божие первых дней? Уже многие животные породы истреблены.
Если же исчезнет всё живое, то пройдут века и люди до того забудут о всех этих странных творениях, что начнут, наконец, считать предание о них суеверным вымыслом, вроде наших сказок о драконах и чудовищах. Представьте же, что в этот опустошённый мир, где люди изнывали бы в тоске одиночества, вдруг залетел бы случайно сохранившийся живой жаворонок или забежала бы случайно оставшаяся где-нибудь в трущобах гор живая собака. Мне кажется, появление их произвело бы колоссальное впечатление в человечестве. Весь мир был бы взволнован чудом, на которое съезжались бы смотреть со всех материков. Как? Стало быть, возможны живые существа, не похожие на человека? Это показалось бы в такой же степени безконечно необыкновенным, как теперь—обыкновенным. Л. Я. Липковская, залетевшая к нам как жаворонок из дальних стран, сейчас обвешана с ног до головы драгоценными камнями; за удовольствие послушать её у себя на вечере Вандербильд, как говорят, платил тысячу динаров. Ну, что ж: стало быть это редкая певица. Но уверяю вас: простой жаворонок, если бы он был один на земле, показался бы столь пленительным и чудесным, что для него устроили бы, если угодно, золотой сад с изумрудной зеленью и рубиновыми и алмазными плодами. Простая собака, если бы она была единственным представителем своей породы, возбуждала бы настолько восхищенное любопытство, что пожалуй впечатлительные натуры обоготворили бы её. Не из этого ли чувства изумления пред природой и неразгаданности её древние боготворили животных и растения? Можно себе представить, какую человечество переживало бы драму, если бы этот единственный жаворонок или эта единственная собака умерли, и род людской почувствовал бы себя опять одиноким на земле!
Мне кажется, на эту тему можно бы написать фантастический роман в стиле Уэллса, поучительный не только для детей, как мы не ценим жизнь, как мы не ценим безмерного счастья, которым окружены! На ежедневную молитву человечества о насущном хлебе Творец мог бы сказать голосом громов и бурь: Неблагодарные! Не только хлеб насущный дан вам (ибо вы существуете, стало быть чем-нибудь кормитесь),—но вам дана прекраснейшая из планет, убранная с царским великолепием, освещённая вечными светилами, согретая огнём небесным, омытая океанами, украшенная зорями и закатами, непрерывною игрою света и теней и самых нежных красок. Кроме желудка, вам дана богоподобная душа, способная замечать красоту и наслаждаться ею. Раскройте же глаза! Очнитесь! Оглядите, сколько неистощимо-интересной жизни вокруг вас—от тех высей, где льются серебряные трели жаворонков до глубин морских, где безмолвная раковина своим страданием вырабатывает для вас перлы. Чего же ниспослать вам ещё, когда всё уже дано, и дано без числа, без меры?
Способности взять то, что даёт Создатель, способности благородно использовать данное,—вот, мне кажется, о чём может просить единственная молитва...
Дома.
Откуда бы ни вернулись домой,—по условиям нашей цивилизации вы натыкаетесь на пачку газет и писем. Есть почта утренняя, есть вечерняя, а в дачное время почтальон стучится по нескольку раз в день. По привычке, равносильной пьянству или курению опиума, развёртываешь печатную бумагу, которую часто презираешь и даже ненавидишь и без которой уже три-четыре дня прожить так трудно.
Ну-ка, что в газетах? Ах, столетний юбилей провинциальной печати. Ну что ж: ура! Столетие печати—это не шутка. Есть провинциальные газеты, нисколько не уступающие столичным—ни в серьёзности, ни в богатстве содержания, ни в литературном даже таланте. А каждая такая газета есть народный университет, и образовательное значение её выше всякой школы. Нужды нет, что газета ведает главным образом текущую жизнь: ясное сознание в этой области для общества всего необходимее. Роль гласности огромна,—она была бы чудотворной, если бы... не Евреи. По преимуществу они превратили эту, так сказать, «печать Духа Святого» в «печать Антихриста». Они сделали столь значительную часть печати одною из египетских казней. Помните, что говорил Иегова: «Ударь в персть земную и будут мошки на людях и на скоте и на фараоне и в доме его и на рабах его, вся персть земная сделается мошками во всей земле Египетской». (Исход 8, 16).
Мне кажется, что эти безчисленные Мошки, Шмули, Срули, Шлёмы, Шельмы и пр., и пр. именно и суть те мошки (или песьи мухи), которые пророчественно предсказывает Библия. До чего они многочисленны, эти Мошки, показывает такой факт: на днях в Одессе было собрание еврейского литературного общества. Собралось 350 членов. Это в одной Одессе! При обилии еврейских писак, их орава естественно приобретает все черты еврейского пролетариата. В Одессе им ещё есть чем питаться,— но вообще это народ столь же озлобленный, сколь голодный, способный на всё, на что способна отверженная раса...
Беру столичную еврейскую газету: не многим лучше провинциальной. Само в глаза лезет громадным шрифтом заглавие: «Дуэль—«Гр. Милорадович и депутат Протопопов». Затем идёт с каким-то сладострастием распланированный жирными подзаголовками текст. «Полиция помешала дуэлянтам встретиться у барьера», кричит один подзаголовок. «Они едут», кричит другой. «Погоня!» «Они скрылись» и проч. Столичная газета, а какой мелкий провинциализм, сколько пошло-сплетнического любопытства, сколько старания у репортёра раздразнить читающую толпу одним лишь предчувствием кровавого зрелища! Из какого бы вздорного предлога дуэль ни возникала, печать известного сорта старается всеми силами раздуть её и довести непременно до смертоубийства. При этом на обоих противников часто лгут, как на мёртвых. Например, в данной заметке: даже в заглавии её репортёр ухитрился соврать. На самом деле дуэль гр. Милорадовича была вовсе не с депутатом Протопоповым, а просто с молодым человеком, недавно вышедшим из училища правоведения.
Кстати, несколько слов об этой дуэли,—она характерна для великосветских нравов. Молодые люди в час вечерний столкнулись на скэтинге в одной из лож, куда подают шампанское. Подробности не слишком интересны: взаимное оскорбление, выстрел, вызов на дуэль. По поводу выстрела было произведено следствие, причём гр. Милорадович был признан действовавшим в состоянии необходимой обороны. На днях состоялась, наконец, по всем правилам этого французского обычая дуэль, к большому счастью—благополучная для обоих противников. Честь удовлетворена, инцидент исчерпан,—но еврейские газеты и толпа ещё два-три дня судачат, чтобы сдать этот по существу ничтожный случай в архив забвения, и завести что-нибудь новое.
Для меня лично, как давнего противника дуэлей, особенно грустно останавливаться на случаях, подобных рассказанному. Когда дерутся два совсем бездельных, никому не нужных, ни на что не годных юноши, то и при этом условии не видишь сколько-нибудь разумной цели для их кровавого столкновения. Ничтожных людей почти не жаль, но всё-таки думаешь: почему же не поискать бы даже им более культурного, чем убийство, способа разрешить их ссору? Стыдно за гражданственность нашу, что она до сих пор не в силах вывести этот иноземный, чуждый русскому духу обычай, ещё более чуждый христианству. Нация отвечает за насильственную смерть каждого её сочлена. Единственная жертва, какая допустима, это самопожертвование за Отечество или за ближних. Что же прикажете думать, когда к дуэли прибегают люди исключительного духа—как, например, Пушкин или Лермонтов? Сколько ни преувеличивайте долг чести, сколько ни доказывайте, что оскорбление может быть омыто только убийством или взаимным покушением на убийство,—всякий рассудительный человек скажет, что потеря Пушкина и Лермонтова в расцвете их сил—потеря слишком несоизмеримая сравнительно с ценностью подобного засвидетельствования их чести. Два ограниченных человека с чрезвычайной лёгкостью убили двух гениальнейших, нанеся этим глубокую рану и России, и человечеству. Как до дуэли было очевидно, что Пушкин и Лермонтов—великие люди, а их противники—ничтожные, так это осталось и после дуэли; отсутствие последней не уронило бы не только величия одной стороны, но и незначительности другой.
В данном случае в Петербурге дрались люди не столь крупного размера, но об одном из соперников мы знаем, что он—граф Милорадович, правнук героя 1812 года, носитель знаменитого имени. Что ему не было особенной нужды доказывать дуэлью способность смотреть в глаза смерти, свидетельствуют два солдатских Георгия, заслуженных им в последнюю войну (он был ординарцем Линевича). Мне кажется, такие представители исторических фамилий не должны бы бравировать своей жизнью— последняя принадлежит ведь не только им, по и роду их, и Родине. Если бы речь шла о какой-нибудь выродившейся семье, последние представители которой часто пятнают её хуже, чем первые возвеличили,—тогда другое дело,—но графы Милорадовичи дали ряд почтенных поколений с высокими государственными традициями. Из напечатанной недавно в «Нов. Вр.» корреспонденции из Любеча о покойном генер.-лейт. гр. Г. А. Милорадовиче видно, какой достойной твёрдостью отличался отец молодого дуэлиста и какое мужество во время последней революции выказала его мать (происходящая от гетмана Полуботка). Имя владетелей Любеча до сих пор ненавистно левым освободителям в меру той несокрушимости, с которою старые гр. Милорадовичи дали отпор смуте. Спрашивается, велик ли был бы подвиг, если бы молодой гр. Милорадович—с такими заветами рода—пал от пули г. Протопопова? Велика ли была бы его заслуга, если бы даже он убил последнего?
В последние годы на дуэли погиб целый ряд молодых дворян громких исторических фамилий, и это вдвойне жаль. В лице юных храбрецов, не нашедших лучшего применения для своей отваги, может быть мы потеряли выдающиеся личности и, во всяком случае, представителей выдающихся пород, а это в национальной экономии не пустая потеря. Чего стоит народу выдвинуть и воспитать знаменитый род, каких огромных расходов! К сожалению, не все представители хороших фамилий, однако многие из них действительно несут в своём характере исключительные чувства долга. Высшая государственность очень нуждается в высоком отборе людей. Если молодые аристократы, как в век Ришелье, перегубят друг друга на дуэлях, то это—как и во Франции— будет не чем иным, как лишь зловещей репетицией гильотины.
Может быть, могучее когда-то дворянство Франции отчасти оттого и сдалось так легко революции, что самые отважные его роды были опустошены свирепствовавшим обычаем дуэлей. Во всяком случае, те древние предки, которые строили великое государство, строили их не дуэлями, а своей высокой службой родине—в мирное время и на войне. Дуэлянты же свели Францию на нет. Пора, мне кажется, нашей золотой молодёжи быть более серьёзной, пора вспомнить, что страдающее безвластием Отечество ждёт их успехов не на Коломяжском поле, где они служат мишенями друг для друга,—а на поприще очень серьёзной—исторической службы. Неужели строго выполняемый долг в наше время не сопряжён с риском? Неужели молодым людям совсем не представится случая показать свою рыцарственную стойкость в защите Родины?
Я знаю, что совершенно безполезно ратую против обычая, дуэли,—но предложил бы установить предельный для неё возраст. Пусть дуэль будет разрешена людям старым, отслужившим отечеству все сроки и нравственно-свободным располагать собою. Молодые же люди обязаны вернуть сначала обществу всё, что они от него взяли. Дуэлянты, как самоубийцы, почти всегда являются должниками, не уплатившими обязательства. Бежать в могилу, как и за границу, от долгов не совсем, знаете ли, корректно. Надо служить, господа,—надо работать...