Нигде в другом месте я не испытывал такого облегчения, такой гармонии с самим собой, со своими мыслями и действиями…
Весенний хвойный лес всегда очаровывал. Та жизнь, которая, пробуждаясь от зимней спячки, наполняет мир своими флюидами, ни с чем не сравнима. Ей можно петь дифирамбы вечно. Только уходя в лес из многолюдных и пыльных городов, можно ощутить то единение с Богом, о котором грезят самые истово верующие мещане.
А ночь, проведенная под открытым небом, в лишениях, стоит тысячи ночей в любом другом месте. Не передать словами тот восторг, который окутывает тебя, когда впервые погружаешься в полнейшую тьму, недоступную горожанину. Когда смотришь на звездное небо и отчетливо видишь эти прелестные огоньки, которые ученые называют звездами. Эту исполинскую белую или немного желтоватую луну. Когда без какого-либо телескопа видишь все её рельефы, впадины и кратеры. Когда наступает точное понимание фатума всех зверей и человека, как одного из них. И перед медведем или волком ты не испытываешь страха. Лишь уважение. Все они, как и ты сам, не готовы погибнуть понапрасну. И вы будете стараться уважать территории друг друга. Наутро появляется лёгкий туманец, бледный, еле видимый. Лес напитывается солнечными лучами, начинает прогреваться от ночного похолодания, а ты умываешься стылой водой из ручейка и бежишь готовить костерок для утреннего чая, попутно срывая несколько еловых веточек, чтобы добавить напитку того самого живого вкуса.
Так наш герой — Григорий Андреевич — и проводит все выходные. Он выбирается из своей тесной квартирки, чтобы побыть хотя бы мгновение с тем самым Богом, которого люди назвали Природой.
И нет ничего слаще пятничного приготовления к походу. Григорий Андреевич, бывало, уходил на сутки, бывало — на двое. Иногда возвращался он лишь в понедельник, беря выходной за свой счёт. Но собирался он всегда в пятницу. Свои эмоции он не скрывал. Ходя по квартире в поисках дорожных припасов, он насвистывал какую-нибудь мелодию из своей молодости, иногда напевал вполголоса. И всё это время с его лица не сходила улыбка, вызванная каким-то щенячьим восторгом от предвкушения великолепия природы. Пританцовывая, он ощупывал карманы камуфляжной куртки на предмет дыр, шнуровал ботинки, дёргая ступнёй в такт напеваемым мотивам. Выбирая кушанья для лесного привала он нараспев произносил названия блюд:
– Пло-о-о-ов с ку-у-у-ро-о-о-ой. Консе-е-е-ервы «до-ма-а-а-шние».
Гриша Самовар, как его звали коллеги по цеху из-за фамилии, замечали его добрый настрой еще с обеда, и каждый раз спрашивали, а чего-эт он такой довольный сегодня?
И Самовар отвечал: «Завтра в лес иду».
Первые разы, естественно, ему охотно верили. Мужики, может, и сами были готовы отправиться в небольшое путешествие весной на шашлыки или рыбалку, да только сил у них после изматывающей физической работы не было.
Но когда Самовар продолжал отвечать им из раза в раз одно и то же, они начали глядеть на него с лёгким подозрением. По всем представлениям этих работяг, любой поход, дача, шашлыки, могут приносить удовольствие лишь первый раз в году, когда все грёзы о тёплом сезоне, собираемые ледяными вечерами, находят свой выход в работах на ещё не совсем оттаявшей земле, или рыбалке при хмурых тучах, которые так и норовят излиться, но проходят мимо, лишь затмевая солнце. Вторая рыбалка, шашлыки или дача всегда, по их собственным ощущениям, воспринимались уже как рутина. Все те сладкие воспоминания, тянущиеся с прошлого лета, в мгновение развеиваются, а за ними приходит однообразие отдыха, в котором развлекает тебя не сама природа, а шумная компания, спиртное и вкусная пища — всё то, что в избытке и зимой.
Но Гриша Самовар был не из таких. Эмоции в нём копились, а каждый поход был как первый. Но в самом лесу он старался ходить уже проторенными дорожками, знакомыми путями. Лишь изредка он позволял себе свернуть с тропы и окунуться в тот самый, даже для него дикий, Лес.
В пятницу засыпал он около девяти вечера, и уже к пяти утра был на ногах. Последние приготовления — и можно выдвигаться. На электричке он добирался до станции Смолокурьино и шёл прямо. Сначала вдоль заборов местных жителей. А потом уходил всё дальше и дальше. Если в семь утра он выходил на станции, то в одиннадцать он уже был в такой глухой чащобе, что любой спасатель бы сам потерялся в поисках пропавшего. Именно здесь и начинается жизнь и кончается цивилизация.
Гриша не завтракал ни дома, ни в электричке (хотя ему предлагали попутчики), ни на задворках деревни Смолокурьино. Эмоции от созерцания и ощущения прекрасного насыщали его сильнее любого «завтрака туриста». Сил хватало до трёх часов.
Все эти часы Григорий молчал — он уже не напевал песенок и не пританцовывал — нужно экономить силы. В такие моменты он всегда вспоминал разговоры своих знакомых о том, что в любой вылазке на природу важна компания, или, на худой конец, достойная развлекающая музыка. Но для Гриши не было звука прелестней, чем шум леса, шелест веток сосен и лиственниц. А уж брать с собой в поход балласт в лице какого-нибудь нытика-неумехи, который только и будет, что вести заунывные диалоги на совершенно мирские темы, в которых нет ни глубокой мысли, ни великих утверждений, Григорий Андреевич считал недопустимым.
Гриша Самовар уже один раз имел печальный опыт, когда один из бывших сослуживцев напросился с ним. Это были его худшие выходные. Хотя сам попутчик, которого звали Семёном, кажется, хорошо провёл время. В этой вылазке он отвлёкся от своих городских дел, увиделся со старым товарищем, пригубил немного коньяка из фляги, хотя Гриша и запрещал. Но в Семёне, как казалось Грише, не было той искры, того задора и в то же время, того спокойствия, которое он ценил в самом себе при единении с лесом и природой. Они не ругались, но с тех пор Гриша отказывал в походе и самому Семёну, и всем немногим, пытающимся составить компанию. Удовольствия от такого действа Гриша Самовар не получал. Любой попутчик — это ответственность, это напряжение. Выходной в мгновение превращается в работу, а Гриша не мог себе такого позволить. Духовный мир для него был гораздо важнее межчеловеческих отношений. И этой позиции он придерживался как в городе, так и в лесу.
К часу дня он выходил на склон с курумниками, в низине которого протекал ручей, питающий речушку, впадающую в уже взрослую уверенную реку, которая, в свою очередь, впадала в судоходную артерию региона, на которой и стоял город.
На курумниках открывался вид на восток и запад — километры каменного массива, с лысыми склонами. Тут небо всегда было пасмурным вне зависимости от погоды, обещанной синоптиками. И всегда выли северные, пробирающие до костей, ветра. В верховьях этих курумников можно было спокойно ставить палатку. Там ветра разбивались о высокие кроны деревьев, а каменистая почва обеспечивала сухость лагерю.
Из собранного хвороста быстро развёлся обеденный костерок. И будто всякий добрый лесной зверь помогал Грише в этом деле. То белочка принесет пару веточек, то с десяток муравьев водрузят в костровище шишку. И Григорий ощущал единение с этими божьими тварями.
Консервы, разогретые на костре прямо в банке, ушли меньше, чем за минуту, и Григорий Самовар расположился поверх спального мешка у дерева, рядом с костром, в обществе очередной книжки в мягком переплёте. Уже пятой по счёту. Читал он их только вечерами у костра. Обычно они отсылали к дремучим временам, когда каждый человек вкушал те радости, которыми сейчас пытается насладиться в походе он сам. Иной раз авторы писали о временах лишений, таких как золотая лихорадка, описанная Джеком Лондоном, или родной душой — Маминым-Сибиряком. Так Гриша еще больше подпитывал свою страсть к дикой местности, и всё ему было мало. Казалось, не может столь чудное проявление Бога надоесть. Этим нельзя насытиться. К этому нельзя привыкнуть.
Недалеко от стоянки находился еще один ручеек, из которого Григорий испил свежей холодной водицы, такой чистой, какой не была ни одна городская вода, бутилированная или водопроводная.
В созерцании природы, в лёгких прогулках по окрестностям склонов и прошла вся суббота, и уже к закату, десяти часам, нужно было отужинать и ложиться спать в такой теплый, такой приятный спальный мешок.
И чувствовал Гриша, что сегодня особенный день. Даже более особенный, чем всякая весенняя суббота. Раз в пару лет он ловит себя на мысли, что его дом здесь — среди хвойных деревьев, среди диких зверей, среди ветра, среди туч, среди каждого камешка и каждой травинки, а там, в городе, в квартире — лишь перевалочный пункт между работой и другой городской суетой. И сегодня он снова грезил о том времени, как ему не придется возвращаться в душный город.
И вот уже завтра кончится его крошечная одиссея, такая уникальная, и в то же время такая регулярная. И воскресный вечер пропитается меланхолией, присущей концовке любой хорошей истории. И в понедельник от улыбки Гриши Самовара уже не останется ничего. Лицо его будет снова пустым, ничего не значащим. И какой-нибудь стажёр обратится к нему: «Григорий Андреевич, а как вы выходные проводили?». И этот наивный вопрос снова взбудоражит мысли Григория Андреевича. С возбуждением он расскажет, как прошел его очередной поход. И парень поймет, что слышал эту историю от Григория Андреевича не один и не два раза, а огонь в глазах старшего всё не унимается, хотя рассказ от недели к неделе совершенно не меняется.
«Я всё в толк не возьму, что же вы находите в этих вылазках своих…» — ответит стажёр. И Григорий, лишь от врожденного человеколюбия ответит ему, совершенно искренне, как на духу: «Нигде в другом месте я не испытывал такого облегчения, такой гармонии с самим собой, со своими мыслями и действиями…».
И стажёр удивится, ибо на ум ему придут праздные гулянки, шашлыки с громкой музыкой близ худых прудиков, дачные огороды с мороками, которым нет конца, скучная рыбалка с черствыми разговорами… И он даже не подумает напроситься в поход к Григорию, хотя тот всё равно бы не взял. И в этом парнишке не будет того божественного, которое есть в Грише Самоваре, но возможно, будет своё, доброе и искреннее.
И с этими мыслями Гриша уснул под слабый треск костра. Ведь завтра ему нужно быть дома, чтобы в понедельник снова идти в цех.