Отречение Николая II: ночь, когда рухнула монархия
1–2 марта (14–15 марта н. ст.) 1917. Императорский поезд идёт из Могилёва в Царское Село, но по пути — «красные» семафоры, разобранные пути, чужая власть над стрелками. Поезд разворачивают в Псков, к штабу Северного фронта генерал-а̄дъютанта Николая Рузского. В Петрограде уже действует Временный комитет Думы, в Таврическом собирается Совет — будущая формула «двоевластия» проявляется в первые часы.
В Ставке накануне главнокомандующий армиями Михаил Алексеев разослал фронтам просьбу высказать мнение: что делать? Ответы приходят почти строем: ради спасения армии и страны — отречение. По проводам сквозит военная прямота. Политика переходит на язык приказов и рапортов.
Вечером 2 марта в псковском вагоне холодно от сквозняка. Император — в походной гимнастёрке; на столе — лампа, карта, телеграммы. Из Петрограда сообщают о распаде управления; Родзянко уже накануне ударил телеграммой: «Положение серьёзное. Последний час настал». Теперь выбор сжимается до двух строк: продолжать цепляться за корону — или отказаться, пытаясь сохранить порядок в армии.
Сначала Николай думает об отречении в пользу наследника Алексея при регентстве брата Михаила. Но врачи говорят о гемофилии — расставание с сыном на годы. Логика меняется: отречение за себя и за сына — в пользу Михаила. Формула, которую он подпишет поздно вечером, будет короткой и сухой:
«…Мы признали за благо отречься от престола Государства Российского…»
Как оформлялась «смена эпохи»
Юридическая сторона — аккуратная, почти канцелярская. Проект манифеста переписывают начисто; добавляют ключевое: «повелеваем нашему брату принять престол». Под документом остаётся автограф, время и дата. В дневнике императора появится простая запись без высоких слов:
«Вечером приехали Гучков и Шульгин; переговоры шли около часа; потом подписал манифест».
С этого мгновения старая легитимность иссякает. В Петроград тут же уходит телеграмма: власть — Временному правительству; Михаил должен объявить о принятии престола. Но история вносит поправку уже на следующий день.
Микроистория (реальная): путь Гучкова и Шульгина
Посланцы Думы — Александр Гучков и Василий Шульгин — едут в Псков принимать отречение. Их путь сам по себе — срез времени. На станциях — солдатские караулы, растерянные начальники, разбросанные шпалы. Где-то их требуют задержать «по новым правилам», где-то пропускают по старой памяти — «думские». В ночь на 2 марта они входят в вагон к государю. Шульгин позже напишет о синеватом свете лампы, о лице, уставшем «без злобы, без позы». Говорят коротко: «страна разламывается, война требует власти, которой верят». Бумагу подают на стол, перо ложится в руку. Подпись — как звук закрывающейся двери. Из Пскова они увозят лист, на котором 300 лет Романовых превращаются в прошлое, и чувство, которое Шульгин сформулирует просто: «Мы вышли — и России с царём уже не было».
Что означало «в ту ночь»
Страна не обвалилась в момент подписи — она уже падала. Отречение стало юридической фиксацией факта: армия и столица больше не слушались старого центра. Но именно бумага в псковском вагоне дала основание для нового центра — Временного правительства, которое объявит себя законной властью «до Учредительного собрания».
На утро 3 марта (16 марта н. ст.) в Петрограде великий князь Михаил выпускает свой акт: «власть принять не могу», пока воля народа не будет выражена через Учредительное собрание. Так монархия фактически прекращается: нет ни царя, ни регента. Остаётся Временное правительство — и рядом, всё громче, Советы. На карте страны появляется линия разлома, которую позже назовут двоевластием.
Цитаты, рассыпанные по этим дням, звучат как хоронная и прелюдия одновременно. «Последний час настал» — предисловие к псковской подписи. «Отречься от престола» — коридор в новую эпоху. «Принять не могу… до Учредительного собрания» — точка, в которой монархия сдаёт свои ключи.
P.S
В следующей главе: что значит жить «между двумя пультами»? В следующем выпуске — двоевластие: как Временное правительство и Советы одновременно пытались управлять страной.