Я три раза разводился из-за матери, потому что жены видят во мне ее спонсора

Трижды я слышал от жен фразу о разводе. И всякий раз тенью за моей спиной стояла мать. Странно, но ни одна из них не знала ее близко, встречались они от силы раз в год.

Все упиралось в деньги. Она просила — я не мог отказать. Для жен же я был кошельком, а не опорой для родительницы. Твердили, что ей нужен муж, а не взрослый сын.

С детства мне вбивали: семья — главное. Помогать надо своим, остальные — чужие. В тринадцать я уже трудился все каникулы напролет. Первую зарплату, совсем скромную, мать встретила списком: новая плита, холодильник, микроволновка.

Я видел, как сияли ее глаза, и это наполняло меня гордостью. Я копил на машину, два года отказываясь от многого. Купил подержанную, но красивую иномарку. Ее слезы были мне наградой.

— Какой ты у меня настоящий мужчина, — шептала она, обнимая меня. — Мне мужья и десятой доли этого не дарили.

К тридцати годам, глядя на друзей, обустраивающих свои жизни, я ощутил дисбаланс. Попытался отложить на свою квартиру. Ее реакция была ледяной:

— Значит, и в старости я от тебя куска хлеба не дождусь? Я не ожидала такой черствости.

Она игнорировала меня неделями. Чувство вины разъедало изнутри. Я сдался, отдав все свои накопления за три месяца.

Потом была Лика, вторая жена. Мы купили жилье в ипотеку, но мать оставалась вечной темой для ссор.

— Она заставляет тебя играть роль супруга! — кричала Лика. — Она найдет себе другого спонсора, просто перестань финансировать ее!

Но как можно бросить самого родного человека? Проще потерять жену.

Теперь вот Оля, третья. И снова тот же круг. Но появилась надежда: умерла бабушка, оставив маме свою квартиру. Я вздохнул с облегчением: теперь-то она будет сдавать ее и жить на доход. Наивный.

Она продала и ту, и другую, купила пустующую бетонную коробку в новом районе. Прислала фото: голые стены, на полу матрас, рядом — кофемашина.

Позвонила:

— Как ты думаешь, какой диван лучше вписать в гостиную?

Не просит. Намекает. Присылает ссылки на дубовую мебель.

— Разве я не заслужила немного уюта на склоне лет? — спрашивает она.

Нет. Не заслужила, если не может себе этого позволить. Но она — моя мать. Она твердит о жертвах, о том, что не устроила личную жизнь ради меня. Вспоминает наши воскресные завтраки и прогулки.

И я застываю в немом вопросе: что же мне теперь делать?