Екатерина Петровна шла по мокрым листьям осторожно и неуверенно. А ну как поскользнется, упадет, одежду испачкает, ударится…
— Береги здоровье смолоду, Катерина! И выбирай себе здорового. А то будешь, как мать… — говорила племяннице тетя Ира, сестра Катиной мамы, Антонины.
Тоня вышла замуж в двадцать шесть, скоро родилась Катенька, все было хорошо, но вот потом Катин папа, Петр, попал в аварию. Сильно пострадала спина.
Тоня навещала его в больнице, старалась, ухаживала. А характер мужа только портился. Петя стал капризным и быстро раздражался. У него все болело – кости, мышцы, голова. И Антонина всё делала не так, как надо.
Когда отца выписали, он еще долго лежал дома, изводя жену и дочку своими «настроениями», потом встал, теперь передвигался с тростью, медленно и тяжело, нарочито медленно и тяжело. Тоне иногда казалось, что он играет на публику. Или не казалось…
Каждому, кто шел навстречу, Петр Сергеевич не уставал объяснять, что вот, ноги–то и спину ему в аварии пьяный водитель попортил, здоровья лишил.
Если рядом шла Катя, то она краснела, отворачивалась. Ей почему–то было стыдно. И неудобно перед чужими людьми, и подругами, которые жили в соседних подъездах.
— Хватит, па, пойдем. Пора, опоздаем, — тянула его за рукав дочка, но отец только отмахивался.
— А что «хватит», Катерина?! Я правду людям говорю! — строго возражал он. — Не нравится? Стыдишься меня? Иди одна!
Петр Сергеевич думал, что Катю смущает его трость, что ей стыдно из–за того, что отец – инвалид.
— Вот, достал нам с тобой билеты. Пойдем в театр! Собирайся, Катя! — воодушевленно тряс он перед дочкиным носом билетами в театр. — «Пигмалиона» будем смотреть! Пойдем, ну!
— Я занята, пап. Сходите с мамой, — отнекивалась девушка. Она знала, что, придя в театр, отец сразу засядет в буфете до третьего звонка, будет пить коньяк и медленно жевать бутерброд с сырокопчёной колбасой, оглядится, пристроит рядом тросточку, вытянет на проход больную, кривую теперь уже навсегда ногу и, как только об нее кто–то споткнется, тут же примется опять рассказывать про то, что с ним случилось, про врачей, которые «не от мира сего», про лекарства и неустроенность.
Хотя вот эти самые билеты на «Пигмалиона» ему выдали на работе именно как инвалиду, а ведь хотела пойти бухгалтер Полина Игоревна с мужем.
— Нечего! Вам ноги не ломали! — выхватил в приемной у директора билетики Петр Сергеевич, похромал прочь.
Нет… Катя не стыдилась его хромоты, костылей, когда он прыгал на них, того, что с ним что–то не так. Она стыдилась его самого, души что ли. И в театр не ходила…
— Ох, Тонька! Ну и попала же ты! — налив из турочки себе и сестре кофе, качала головой Ирина, звякала браслетами и трясла перманентными кудряшками. — Разводись. Плевать на его привилегии, на квартиру! Он тебя без хлеба ест, от тебя один нос и остался! Господи, чего ты при нем на задних лапках прыгаешь?! Мужик он или нет?
— Мужик. Не надо про Петю плохо говорить, Ирочка, мне неприятно. Он пережил большой стресс, до сих пор не оправился, и я не могу его бросить. Мы же семья! — вздыхала Антонина.
— Не семья это, а тирания. Ты для него «подай–принеси», а он только губы дует. Я позвонила вчера, ты была на работе, так он ругался, что не оставила ему чай, заварку. Тоня! Он должен все делать сам! Ты вспомни нашего деда, от него половина осталась, а ведь хозяином был! Тоня… Тоня…
Тут Ирина была права. Их дедушка, Евгений Михайлович, вернулся с войны калекой, одна рука, половина ноги, вторая плохо двигалась. Но не унывал, наоборот, остервенело как будто доказывал, что может все сам!
Когда культя зажила окончательно, нашел мастера, сделал себе протез, подгонял, подбивал, выяснил, из чего лучше, переделывал, благо, хорошо чувствовал дерево, ведь раньше работал краснодеревщиком. И сделал себе такую «ногу», что многие завидовали, а врач–хирург из местной больницы к нему ходил советоваться, если приключались случаи с ампутацией. Нет, дед не был врачом, ничего не смыслил в «глубокой анатомии», как он это называл, но зато весь этот путь прошел сам, знал, что к чему не понаслышке. И жену, Тонечкину маму, что только на руках не носил…
— Все разные, Ириш… Пете тяжело, он ранимый, нервный, так и болит же…
— А у деда не болело? Носишься ты со своим Петей, вон, даже Кате противно! Ну, как знаешь, Тонь! — Ирина махнула рукой.
— Вот и знаю. Я хотя бы не одна, Ира. Уж извини! — Антонина тогда быстро собралась, уехала, даже кофе не допила…
Катя выросла, отец состарился, и мама тоже. Дочка их навещает, слушает эти всегдашние «резиновые», мягкие, как жвачка, разговоры, сидит, пьет чай, вздыхает, а потом как будто вспоминает про дела, уходит.
— Осталась бы ещё, — грустно просит Антонина, — я ужин сварганю, поешь нормально…
Но Кате не хочется. Ей последнее время все как–то маетно, все тянет идти куда–то, менять направление, мыкаться по улицам, лишь бы не дома. Лишь бы не со своими мыслями.
Катя одна. Живет одна, ест одна, спит тоже одна. Были у нее пара–тройка увлечений, но всё как–то не складывалось. Один из ухажеров, так и не добившись полной Катиной капитуляции, кинул ей на прощание, что её такую старой девой и похоронят.
Катя плакала потом конечно, все сомневалась, правильно ли было, что недотрогу из себя строила. А потом махнула рукой.
Хотелось, конечно, как у подруг – романтики, историй, о которых вообще никому не расскажешь или расскажешь на ушко, под честное слово, что «ни–ко–му»! Хотелось, чтобы любили, и самой любить. Но вот мама же тоже любит отца, иначе не терпела бы его брюзжание, но так любить Катя бы не хотела. А вдруг что–то случится, и ее муж превратится в такого же человека, как Петр Сергеевич? Боже упаси!
Иногда Катя приезжала к тете Ире. У нее было легко, они смеялись о чем–то, иногда пили наливки, Ирина рассказывала о своей молодости, о том, как танцевала в ансамбле и объездила всю страну, как чуть не вышла замуж за француза, но ее не отпустили…
Это была совсем другая жизнь, абсолютно. И Катя пила ее, как экзотический коктейль, смаковала, смотрела на тетю и отдыхала.
— Ой, Катюш, знаешь, я вот сколько на свете прожила, — выслушав однажды сетования племянницы, что все подруги замужем, а вот она, Катя, — нет, Ирина пожала плечами, вынула изо рта длинный черный мундштук, пустила в воздух неровное облачко дыма. Ира все хотела научиться пускать «колечки», но не получалось. — Вот я прожила, и ни капли не пожалела, что одна. Ой, мужиков у меня, правда, было… Даже мама твоя о многих не знает. Но…Но я никого не тяну, понимаешь? Было весело, потом надоели друг другу, разбежались. И нет этих семейных проблем. Единственное, о чем жалею, так что не родила. Был бы у тебя брат двоюродный. Но не судьба. Зато талию сохранила. Так вот, к чему я все это – быть одной, Катя, это выбор, сознательный. Зато не надо никого жалеть, водить по врачам, слушать, как храпит, гладить рубашки и молчать, когда он, муж, несет околесицу. Почему–то у нас часто принято молчать и кивать... Живи, Катька, наслаждайся! Квартиру тебе бабушкину отдали, машину уж сама. Что еще надо?!
Ирина до сих пор жила, действительно, легко и ярко. Ездила на курорты, ходила в театр, и не только на «Пигмалиона». Иногда пускала в свой будуар мужчину, но вела себя с ним немного пренебрежительно, свысока. А потом выгоняла. Она, Ира, не какая–то там простая женщина, она знает себе цену. И достойного своей красоты и ума не нашла.
От тети Катя уходила всегда веселая, как будто с плеч снимали мешок с мукой. И так, значит, можно жить. И будет хорошо.
… Сегодня Катя, очередной раз навестив родителей, шла по осенней улице и боялась упасть. Мать дала ей с собой судочки с «домашним». Если упадет, то и их еще расплескает, позор!
— Разрешите! Пардон! Ох, простите! Пропустите! Пропустите же! — услышала Катерина сзади мужской голос, едва отскочила, иначе бы ее смел с пути высокий, в сером унылом пальто и с какими–то авоськами в руках мужчина. На голове его была надета кепка.
Такие клетчатые кепки продавались тут же, в универмаге, на втором этаже.
— А вы что толкаетесь? Обойти не можете? Дорога широкая! — насупилась Екатерина Петровна.
Она сказала это тихо, но мужчина, кажется, услышал, остановился, развернулся.
Катя испуганно отпрянула, думала даже пойти обратно, но прохожий уже заговорил с ей.
— Ну, извините, спешу. Мне мать навестить надо, приемные часы скоро заканчиваются, а я провозился у плиты битый час. Я не умею готовить, понимаете? Вот, несу судки. Простите…
Мужчина был как будто молод, но немного не ухожен, этакий замызганный холостяк, на пальто Катя разглядела волоски от шерсти, наверное, у них дома кошка.
— А что же с вашей мамой? — неожиданно спросила Катя, смутилась – чего лезть–то?!
Это совершенно не ее дело, абсолютно, но почему–то болезнь чужой матери, незнакомой женщины Катю очень разволновала.
Она боялась, что разболеются ее близкие. И она этого не выдержит, она же слабая.
— Желудок... Отравление, ничего уж такого серьезного, но она у меня упрямая, ничего не ест, врачей гонит… Ох, ладно, побегу, бульон стынет!
— Здоровья ваше маме! — кивнула ему вслед Катя.
— Спасибо! — вдруг очень даже симпатично улыбнулся мужчина и побежал к автобусу.
Обернулся на остановке, зачем–то помахал Кате рукой. Она тоже помахала…
И уже не думая о листьях и том, что упадет, поспешила домой.
Впереди еще один выходной, можно посидеть дома, в тепле. Как раз дали отопление, квартира потихоньку наполнилась мягким, немного пахнущим пылью теплом. Это скопилось за батареями. Мама всегда пылесосила там, а Кате что–то лень.
Она любит осень, но как бы «из окна». Папа попал в ту аварию осенью, и теперь мокрые улицы и толпы народа, перебегающие дорогу на зеленый свет Катерину волновали.
А дома ты за стеклом, за кирпичными стенами, тебя никто не тронет, не причинит вреда. Можно расслабиться…
И почему–то думалось об этом мужчине в кепке, о том, как он несет бульон матери, а она ворчит и хмурится. Все больные не хотят есть, капризничают. Их надо уговаривать и веселить…
Скоро Катя как будто забыла об этой случайной встрече, закрутилась на работе: там готовились ко дню рождения директора, нужно было о многом позаботиться. Еще сбегала во время обеда в магазин, купила вожделенные сапожки, как у одной известной актрисы, долго любовалась на себя в зеркало.
А в среду выпал первый снег, совсем похолодало.
Катя шла домой в сумерках. Она немного выпила, все же день рождения начальства. Было легко и беззаботно. И в толпе, хлынувшей в подземный переход, ей привиделась та самая клетчатая кепочка. Девушка даже хотела догнать ее владельца, но потом передумала. Ни к чему…
…— Катя! Милая, — голос матери в трубке был тревожным, она, кажется, даже всхлипывала. — Наконец–то я до тебя дозвонилась.
— Что? Я только пришла, у нас был банкет. Мам, что стряслось?
Сердце ухнуло куда–то вниз, забилось там, в желудке, потом запульсировало в горле.
— Отец. Он смотрел какую–то передачу про льготы, про деньги, так разволновался, что ему стало плохо. Мы в больнице, Катя. И… И он постоянно ругается. Ему нельзя, а он ругается. И… И я больше не могу. У меня самой сейчас удар будет. Кать, ты можешь приехать?
Она приехала. Конечно, к отцу уже не пускали, время посещений прошло.
Антонина, а рядом с ней Ира, сидели внизу, в узком, душном холле. На подоконниках густо росли «Щучьи хвосты» и «Декабристы», где–то гудел вентилятор. На полу от растаявшего снега скопились лужи, и их размазывала тряпкой уборщица. Она то и дело останавливалась, поглядывала в окно, качала головой: опять пошел снег, опять будет мокро…
— Что? Мама, что? Тетя Ира! — Катя застыла посреди холла, мешая женщине убираться. — Нет, мам, ты же сказала, что просто… Что…
Катин подбородок затрясся, лоб нахмурился.
Она, оказывается, все равно любит отца. Каким бы он ни был, а все равно любит. И пусть после него она не хочет ни с кем жить, боится, не желает мучиться, как мама, а все равно любит. И если… Если с ним…. Если…
— Да ты что, Катя! Твоего отца так просто не перешибить! — вскочила Ирина, оттащила племянницу в сторону. — Раз орет там благим матом, права свои защищает, значит еще покоптит! Фух, ну ты и бледная! Пойдемте, тут кафе есть. Катька, от тебя пахнет спиртным! Вах–вах!
— Я один бокал выпила, — оправдывалась Катя, увлекаемая куда–то по коридору.
Ира увела родню в небольшую столовую, усадила за столик, принесла всем крепкого кофе, любимые заварные пирожные. Ирина вела себя легко и весело, улыбалась, шутила, подтрунивала.
И никто так и не узнал, что, уйдя в туалет, она приняла сердечные таблетки. Она тоже по–своему любила Петьку, чего уж!..
Поели, Антонина пересказала диагноз, уверения врача, что все будет хорошо. Катерина кивала, поддакивала. И когда успокоилась, заметила лежащую на соседнем столике кепку. Клетчатую. Ту, что продается на втором этаже универмага.
Да ладно! Этих кепок миллион!
Но нет. Тот самый мужчина, но уже без пальто и в довольно приличной рубашке принес стакан чая и булку с маком, уселся есть. Рядом с ним стояла банка с бульоном. Немного подумав, мужчина открыл ее, отпил, поморщился, тяжко вздохнул.
— Мам, я сейчас, вы посидите, хорошо? Мне надо поговорить… — прошептала Катя, встала, погладила маму по плечу, отошла.
Ирина с интересом наблюдала за контактом двух одиночеств.
— Извините… — Екатерина Петровна встала рядом, поправила кепочку, которая вот–вот норовила соскользнуть со стола. — Как ваша мама? Неужели до сих пор тут?
Больница на их городок была одна, где ,как ни здесь, болеть его маме?!..
— А? Что? — Мужчина поднял голову, прищурился.
«Да он еще и подслеповат… — с досадой подумала Ирина. — Нда…»
— Я хотела спросить, как ваша мама, — повторила свой вопрос с румянцем во все щеки Катя.
— Мама? А мама, вот, опять тут, да. Она покупает у соседки какие–то продукты, травится, а потом страдает. А это опять бульон. Она не хочет его пить. Я его пересолил. Да, я пересолил. Но я же не могу разорваться! Мамин Феоктист оказался девочкой и окотился. А мне как прикажете с этими делами разбираться?! И я отвлекся, пересолил бульон, забыл дома кроссворды и очень устал. Вы простите, я жалуюсь, не терплю, когда мужчины жалуются, но раз уж вы спросили…
Он замолчал, а Ирина в это время незаметно показала племяннице жест – большой палец вверх.
«Бери, пока тепленький! — подумала Ира. — Хороший экземпляр!»
Катя ничего из ее пассов не поняла, смутилась.
— А вы–то что тут делаете? Садитесь. Я невежлив. Господи, я сейчас вам чай принесу… — засуетился мужчина.
Его звали Женей, Евгением. Кате нравилось это имя.
— Я… У меня папа заболел. Его сюда привезли. Вон там моя мама и тетя… Кроссворды… Подождите, кажется, у меня есть! — Катерина порылась в сумке, нашла книжечку. — Это не последний номер, но я не все отгадала…
Протянула книжку Жене, тот улыбнулся.
— Спасибо. Но эти она уже все сделала… Моя мать очень боится деменции, заставляет меня играть с ней в шахматы, разучивать музыкальные пьесы, ну и разгадывать кроссворды, — пояснил он.
— Это так хорошо! А мой отец только ругается и требует уважать его права… — тихо ответила Катя.
— А вашего отца зовут случайно не Петр Сергеевич? Тарасов, да? — вдруг посерьезнел Женя.
— Да. Откуда вы знаете? — насторожилась Катерина.
— Я работал с ним одно время, потом уволился, перешел в другую организацию. Слышал, он очень изменился… Да… Я видел, как его привезли, думал, что обознался…
Они еще о чем–то говорили, потом попрощались, обменялись номерами телефонов.
Антонина улыбнулась «этому милому молодому человеку», Ирина сухо кивнула.
— От него несет кошками, — сообщали она. — Катя, когда вы поженитесь, надо решить этот вопрос.
Катерина закатила глаза.
— Теть Ир, ты же говорила, что лучше быть одной!
— А ты больше меня слушай! И потом, у них котята, а мне нужен котенок… Кать, вот не начинай, а… — отмахнулась Ира…
Через два дня Катя с Евгением стояли у двери палаты его матери. Женщина протянула новому знакомому банку с бульоном, тот вздохнул.
— Пойду на растерзание. Если что, спасай! — улыбнулся он и нырнул внутрь.
Раздался хор женских голосов:
«Здравствуйте, Женечка, доброго вечера! Ах, как мы рады…» и прочее.
А потом все замолчали. Говорил только один женский голос, ворчливый и низкий.
— Я не стану! Не стану это есть, ты понял? Я знаю, как ты сварил! У меня опять потом начнется жажда. Нет, убери… Убери немедленно… — бубнил голос где–то около стены.
Катя вспыхнула, строго свела брови у переносицы, распахнула дверь и зашла внутрь палаты.
Лежащие на кроватях женщины удивленно посмотрели на нее, отвлеклись от своих журналов и газет, кивнули.
— Здравствуйте, — улыбнулась Катя. — попробуйте. Суп получился отменный. Лаврового листа и перца нет, но это совсем не портит вкус! — сообщила она и кивнула на банку в руках Евгения.
Его мать хотела что–то сказать, спросить, возразить, но только поджала губы и велела налить ей в тарелку «на пробу».
Знакомые медсестры уже, конечно, «донесли» ей о том, что с сыном ходит какая–то фифа. Ну вот и познакомились…
И суп оказался прекрасным, и Катя ожидания оправдала, и в окно светило клонящееся к закату солнце. Идеальный вечер…
Но для Петра Сергеевича он отнюдь не был идеальным. Лекарства дают не те, медлят, кормят плохо, жалобы игнорируют. Да он тут вам что? Он тут вам кто? Да он же в аварию попал! Он пострадал. Он всю жизнь теперь мучается! А они, врачи, его не замечают.
— Куда это годится, Тоня? Я требую, чтобы ты сходила к главному врачу, чтобы ты разобралась! — возмущался он, стоя у окна в холле.
Петя вполне себе окреп и ходил гулять по коридору, сердце почти не беспокоило, да и физиопроцедуры «в довесок» хорошо помогли ногам и спине. Но разве это повод радоваться? Тоня приходит постоянно в разное время, а он, Петя, же ждет, это неудобно!
— Я так и должен караулить тебя у поста? — отчитывал он ее. — Тоня, так нельзя. Должна быть дисциплина!
— Да, Петь. Ты прав. Так нельзя, — помолчав, сказала вдруг Антонина. — Вот всё, что ты просил. Я завтра не приеду, отдохнуть хочу. И Катя тоже завтра занята.
— То есть как заняты? Меня выписывают, кто встречать–то будет?! — опешил Петр. — Забыли, что меня выписывают?
— Нет. Мы помним. Петь, за все то время, что ты тут лежишь, ты ни разу не сказал хоть что–то хорошее. Ты недоволен, ты возмущен, тебя притесняют, обижают, тебя плохо лечат… И дома будет то же самое. Я устала, Петь. Мне надо отдохнуть.
Антонина попрощалась, ушла. Муж только выпучил от удивления глаза. Потом заметил дочь, окликнул:
— Катя! А ну иди сюда! Кто это там с тобой?
Та остановилась на миг, потом подошла.
— Это Женя. Ты узнаешь его? Вы работали вместе.
Евгений кивнул, Тарасов поджал губы.
— Помню. Этот умник разнес в пух и прах моё предложение по сырью. Это было невежливо, — буркнул он наконец. Но руку Жене пожал.
— Это было закономерно. Ваши предложения были ошибочными, — парировал Евгений.
Петр Сергеевич набрал в легкие побольше воздуха, хотел возразить, но только махнул рукой. Не до вас сейчас!
Мимо проехала тележка с поздним ужином. Петя хотел есть. Опять. А там везли калорийные булки и отвар шиповника. Пропустить нельзя!
Катя пожала плечами и увела Женьку вниз, к гардеробу…
… Они поженились весной, в марте, под звон капели и хруст ледочка под каблучками ее туфелек, под крики «Горько!» гостей, столпившихся у дверей ЗАГСа.
И хотелось бы, чтобы молодые никогда не ссорились, не ворчали, ведь они слишком хорошо знают, как от этого тяжело.
Мать Евгения, Мария Николаевна, выбор сына оценила, Катю приняла, с Тоней и Ирой даже сдружилась.
Ирина выпросила себе котенка, Тоня взяла двух, одного Катя оставила им с Женей.
Феоктист, переименованный теперь во Фросю, мирно спала на коленях Марии Николаевны, гордая тем, что вот так удивила хозяйку, подобравшую ее на помойке.
А Петя, Петр Сергеевич Тарасов, нашёл новое поле для деятельности. У этого Жени совершенно запущенная, брошенная на произвол судьбы машина!
— Как так можно, Евгений?! Вы же конструктор! Вы же инженер! — ругался он, сидя в гараже.
А потом приходил домой уставший, обмякший и очень довольный. Ведь дело какое делает! Важное – машину спасает.
— Тооонь, — звал он тихо жену. — Посиди со мной, а… Чего–то так спокойно мне… Отвык.
— Привыкай, — подмигивала Антонина. — Хватит, навоевался. Теперь мир и согласие. Так же лучше, правда?
Муж кивал.
Нет, иногда, конечно, в нем просыпался борец за справедливость, и все ему поддакивали. Но это быстро проходило. Не до того. Скоро Катя приедет с близнецами, Женька затеял у них в квартире ремонт, хочет посоветоваться с тестем. Молодежь надо направлять и опекать, иначе они таких дров наломают, ввек не разобрать! Петр Сергеевич знает, он сам мастер ломать дрова. Но все равно любит и любим. Это и есть настоящее семейное счастье. Вот бы и у Кати все хорошо сложилось! Хотелось бы!..
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".