– Мама сказала, что ты меня не любишь, – огорошил муж, и я заставила его прочувствовать мою нелюбовь

Я доваривала грибной суп, аромат которого Максим обожал. Он не раз говорил, что этот запах для него — синоним дома. Я долила немного густых сливок, как он любил. Скоро он вернется с работы, усталый, сядет за стол, попробует первое кушанье и произнесет свое неизменное:

— Соня, это божественно.

Вот уже восемнадцать лет наш союз держался на этих маленьких, но таких важных ритуалах.

Свекровь, Валентина Сергеевна, с самого начала считала, что я недостойна ее мальчика. Я научилась не обращать внимания, а Максим, хоть и не часто, но защищал меня.

— Мама, не надо, — говорил он. — У Софьи золотые руки.

И Валентина Сергеевна на время отступала.

В тот день звонок раздался, когда Максим отлучился в магазин. На пороге стояла она с коробкой эклеров.

— Макса нет? — Она прошла в гостиную. — А тебе не скучно одной?

— Я как раз занята.

— Понимаю, — она присела на край дивана. — Но мужчине нужно больше, чем просто ухоженный дом. Ему необходимо чувствовать искреннюю радость при встрече. Ты ведь по нему не скучаешь?

У меня перехватило дыхание.

— Что вы хотите сказать?

— Я чувствую, сыну недостает тепла. Ты прекрасная хозяйка, но брак — это не только быт. Это огонь. Страсть. А у вас лишь тихая привычка.

Я онемела. В ушах звенело. В этот момент вернулся муж.

— Мама! Какой сюрприз! — Он обрадовался ей.

После ее ухода он молчал, а вечером, глядя в телевизор, спросил негромко:

— София, а нам хорошо вместе?

Сердце упало.

— Ты о чем?

— Мама считает, ты остаешься со мной по инерции. Что чувства остыли.

Мир перевернулся. Восемнадцать лет, а он ставит под сомнение все из-за слов своей матери.

— И ты согласен с ней? — поинтересовалась я.

— Не знаю... Со стороны, наверное, виднее.

Этой фразы оказалось достаточно.

На следующее утро я не стала варить ему кофе. Максим вышел, растерянно оглядев кухню.

— А где завтрак?

— Продукты в холодильнике.

— Софья, что происходит?

— А разве это имеет значение? Твоя мама уже все объяснила за меня.

Вечером он увидел холодную плиту и меня, читающую в кресле.

— А ужин?

— Не готовила.

— Это почему?

— Зачем притворяться? Видимо, я плохая жена.

Три дня я жила своей тихой жизнью. Готовила себе, убирала за собой. Он ходил по дому потерянный, натыкаясь на стену молчания.

В пятницу он не выдержал.

— Я не понимаю! Что я сделал?

— Ты поверил не мне. Ты разрешил постороннему человеку усомниться во мне. Значит, наши годы ничего для тебя не значат.

— Она не посторонняя! — взорвался он.

— Для меня — да. А теперь и для тебя я стала чужой.

До него наконец стало доходить. Он подошел ближе.

— Прости.

— Мне не нужны извинения. Мне нужно, чтобы ты наконец увидел и почувствовал, что здесь происходит. Без подсказок со стороны.

Он молча взял телефон и вышел. Через стеклянную дверь я видела его серьезное лицо.

— Мама, это нужно прекратить. София — моя жена. Я люблю ее, и то, что между нами, — наше дело. Твое мнение я больше не хочу слышать.

Когда он вернулся, я стояла у плиты.

— Это... мой суп? — недоверчиво спросил он.

— Да. Но с одним условием. С завтрашнего дня гладишь свои рубашки сам.

Он рассмеялся, и этот смех разогнал последние тучи.

— Согласен.

За ужином он попробовал суп и произнес заветное:

— Соня, это божественно.

В его глазах, как всегда, читалось нечто большее, чем просто благодарность за ужин.