Мы, дети языка, редко задумываемся о том, что слова — это не условные знаки, но квантовые сосуды, хранящие энергию смысла. Каждая буква есть вихрь, воронка, затягивающая в себя целые вселенные толкований. И среди этого созвездия графем есть одна, самая недооцененная и могущественная — буква «ё». Её история, её судьба в нашем правописании — это не досадная опечатка истории, но великая аллегория борьбы Порядка с Хаосом, Точности с Приблизительностью, Света Разума с сумраком Неведения.
Присмотримся к ней. Две точки над слогом, подобные двум глазам, взирающим на мир с удивлением и требовательностью. Это не диакритический знак, нет! Это — диоптрии языка. Без них мир смысла расплывается, теряет резкость, погружается в дремотную дымку предположений. Что есть «все»? Всё сущее? Или просто «все» присутствующие в комнате? Что есть «совершенный» поступок? Безупречный или просто законченный? Опуская точки над «ё», мы не экономим чернила — мы ослепляем себя. Мы добровольно отказываемся от точности, этой высшей формы уважения к мысли и к собеседнику.
С точки зрения метафизической лингвистики, буква «ё» является стабилизатором смыслового поля. Подобно тому как в квантовой физике наличие наблюдателя коллапсирует волновую функцию, придавая частице определенность, так и буква «ё» коллапсирует многовариантность слова, принуждая его занять единственно верную позицию в фразе. Она — наблюдатель, без которого реальность текста рассыпается на множество туманных, нереализованных вероятностей.
Возьмем, к примеру, великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. «Все смешалось в доме Облонских». Написано без «ё». И что же? Фраза, призванная описывать хаос, сама становится его жертвой. «Всё смешалось» — это крах миропорядка, трагедия. «Все смешалось» — это, быть может, всего лишь слуги перепутали вилки и ножи. Неужели мы позволим величайшим смыслам нашей литературы тонуть в этом зыбком болоте омографов?
Буква «ё» — это акт интеллектуальной доблести. Это вызов, брошенный набирающему обороты маховику упрощения, этой удобной, но губительной лени мысли. Общество, последовательно отказывающееся от «ё», подобно организму, добровольно отключающему свои рецепторы: оно перестает чувствовать тонкие различия, предпочитая им грубые и размытые контуры. Мы начинаем говорить и думать приблизительно, а значит — и жить приблизительно. Исчезает чёткость намерений, ясность решений, определённость моральных выборов. Всё становится «как бы» и «вроде». Всё, кроме проблем, порожденных этой неопределенностью.
Некоторые утверждают, что контекст всё прояснит. Но разве можем мы, творцы и хранители речи, перекладывать ответственность на молчаливого и не всегда внимательного бога Контекста? Это сродни тому, как архитектор, ленясь сделать лестницу удобной, скажет: «Пускай жильцы сами учатся прыгать». Нет, долг творца — обеспечить ясность. Долг хранителя — блюсти её.
Таким образом, употребление буквы «ё» трансформируется из сугубо орфографического правила в этический императив. Это скромный, но несгибаемый жест сопротивления против тотальной энтропии, против сползания в вавилонское столпотворение, где уже никто никого не понимает, ибо каждый слышит лишь то, что хочет услышать, ибо слова лишились своего стержня, своей квинтэссенции.
Поставьте две точки над «ё». В этот миг вы совершите не грамматическое, а почти магическое действие. Вы не просто напишете букву. Вы утвердите необходимость точности в мире приблизительности. Вы подтвердите, что смысл — не условность, а драгоценность, требующая защиты. Вы установите малые диоптрии на зрении языка, и он, прояснившимся взором, вновь сможет разглядеть разницу между «нёбом» и «небом», между «осёл» и «осел», между «совершенным» и «совершённым».
Вы впустите в текст крошечную толику невозмутимого порядка. Одно малое, но точное действие способно изменить траекторию больших и сложных систем. Возможно, однажды, усердное и всеобщее употребление буквы «ё» станет тем самым взмахом крыла бабочки, что приведет к ясности не только наших текстов, но и наших мыслей, а в конечном счете — и наших поступков.
Ибо всё начинается со слова. И всё должно быть в нём ясно.