Упокой, Господи, души усопших раб Твоих
Возглашение в православной панихиде
.
У русских не было недостатка в храбрости, они держались до конца, но не проявили инициативы и предприимчивости
Элиас Вильсон, английский историк
.
Но если так нужно – возьми наши жизни...
Вперёд!
На погибель!
Вперёд!
Матрос А.Затёртый
Предыдущие части:
часть 1
часть 2
часть 3
В рамках моих передвижений, посвященных Цусимскому сражению, – последние две встречи с цусимцами через века.
В статье ко Дню Победы рассказывалось, как я своими глазами, не через века, видел одного из них. Когда после ковида выяснилось, что я вряд ли узнаю о нём что-либо больше, я побывал в Петербурге и Сестрорецке, чтобы навести справки в архивах и просто увидеть его родные места.
Василий Александрович Никитин родился в Сестрорецке 12 апреля (31 марта по старому стилю) 1885 года. Его отец, рабочий Сестрорецкого оружейного завода, был назван в честь государя-освободителя Александра Второго. Василий в семнадцать лет поступил на тот же завод, а в девятнадцать его мобилизовали на флот на формировавшуюся для отправки на Дальний Восток Вторую Тихоокеанскую эскадру, и там он стал матросом на броненосце "Ослябя". Броненосец погиб, Василий оказался среди спасенных.
Из Петербурга в Сестрорецк в то время ходили вот такие поезда:
Поскольку, хотя в меньшей степени, чем корабли, меня интересуют железные дороги, можно отметить, что поезд ведёт паровоз. Были такие паровозы для небольших дистанций, полностью обстроенные кузовом. То, что это паровоз, видно на следующей фотографии по колёсам с дышлами.
Пригородный поезд приходил в Сестрорецке на этот вокзал:
Сейчас ходят электрички. Здание, долгое время закрытое и запущенное, в настоящее время реставрируется и полностью стоит в лесах.
По другую сторону железной дороги первое, что, приехав из Петербурга, замечаешь, это –
На двери библиотеки –
Здание и православный центр созданы в Новой России. А давно, в километре прогулки отсюда –
В начале двадцатого столетия завод занимал почти четырнадцать гектаров. В конце века его производство стало существенно сокращаться, многие площади опустели, но крепкие здания стоят.
С участием средств завода недалеко от него в 1871 году был построен большой храм во имя Святых апостолов Петра и Павла, став единственною церковью Сестрорецка, не считая кладбищенских часовен. Здесь у Петра и Павла Василия Александровича крестили.
Храм не пережил настигших Россию потрясений и в тридцатые годы был снесён. В начале шестидесятых на его месте построена школа:
В Новой России новый храм возведён на новом месте:
В окружающем собор парке стоят стенды, посвященные истории города. В частности –
Родная сестра Василия Александровича Анна Александровна какое-то время работала в действующей при заводе богадельне. Заведение занимало два здания. Одно стоит по сей день, сейчас там городские службы:
В библиотеку, ту, где просят не ломать закрытую дверь, я пробираюсь, приехав в Сестрорецк ещё раз в часы, когда она открыта. Библиотека носит имя императора Николая Второго.
Меня приглашают к директору. После того, как я представился и рассказал, чем занимаюсь, он в значительно большей степени предпочёл беседовать о Великом Княжестве Литовском. Тем не менее мне показали фотографию сотрудницы сестрорецкой богадельни с рукописными инициалами А.Н. на обороте.
Сестрорецк стоит на реке Сестре. Её дельта ветвится на два потока. Один протекает через центр города и далее через большущий парк:
Неполный час прогулки, и –
Выхожу к заливу, смотрю на море, ставшее всей жизнью Василия Александровича Никитина – от ухода матросом со Второй Тихоокеанской эскадрой до Победы в чине глав-старшины Ладожской флотилии в 1945 году; вспоминаю, как я видел его дошкольником. На залив светит яркое солнце.
~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~
Самым известным персонажем, связанным с Цусимой, является несомненно автор романа "Цусима" Алексей Силыч Новиков-Прибой. Я прочёл его книгу в возрасте восемнадцати или девятнадцати лет, и уже тогда с отрицательным чувством пробирался через резко критическое, граничащее с издевательским отношение автора к Российскому Императорскому флоту. На Второй Тихоокеанской эскадре Алексей Силыч Новиков служил на броненосце "Орёл" младшим баталёром. Баталёры – низшие чины, ведающие хозяйственной частью.
Необходимо сказать, что на написание книги определяющим образом влияли реалии и условия творчества того периода – тридцатые годы двадцатого века. За роман присуждена Сталинская премия. Несопоставимо важнее – в те же годы Алексей Силыч настолько, насколько это было возможно, старался помогать цусимцам, когда над теми сгущались тучи сталинской действительности. Сам роман, при всей крайней идеологизированности, даёт масштабную картину похода и боя. Находясь в плену, будущий автор много беседовал с оказавшимися там членами экипажей и вёл подробные записи.
Из всего огромного романа на меня произвело впечатление, пожалуй, только открывающее его стихотворение, подписанное матрос А.Затертый. Под таким псевдонимом молодой моряк писал первые небольшие произведения. В будущем его литературным псевдонимом станет Новиков-Прибой. При том, что стихотворение тоже не лишено идеологии, мне оно очень нравится. Последние две строчки взяты в эпиграф этой статьи.
Встаёт на востоке зари отблеск красный –
Погибель верна впереди.
И тот, кто послал нас на подвиг ужасный,
Без сердца в железной груди.
Мы жертвы. Мы гневным отмечены роком,
Но бьёт искупления час.
И рушатся своды отжившего мира,
Опорой избравшего нас.
О, день лучезарный свободы родимый,
Не мы твой увидим восход.
Но если так нужно – возьми наши жизни...
Вперёд!
На погибель!
Вперёд!
Но речь пойдёт о другом моряке, он служил на броненосце "Бородино". Последняя, перед эпилогом, глава романа "Цусима" называется "Человек возвращенный могилой".
В ней читаем, в частности:
.
Ударили боевую тревогу. Ющин бегом направился в носовой каземат, где по боевому расписанию должен был выполнять обязанности второго номера при 75-миллиметровой пушке. Здесь собрались двенадцать матросов, кондуктóр Чепакин и поручик граф Беннигсен. ... Броненосец содрогнулся от выстрелов.
...
Ющин работал с увлечением, совсем не думая о смерти. И само сражение уже не казалось таким страшным, каким представлялось раньше. Настроенный патриотически, он заботился лишь о том, чтобы нанести больше вреда японцам.
...
[Спустя неполный час боя] узнали подробности о боевой рубке. Оказалось, что у её входа разорвался снаряд крупного калибра, разрушивший весь мостик. Старший штурман Чайковский и младший штурман де Ливрон были разорваны на куски. Старший минёр лейтенант Геркен был отнесён в операционный пункт в бессознательном состоянии. Старший артиллерист лейтенант Завалишин сам спустился с мостика, но из его распоротого живота вываливались внутренности – он упал и через несколько минут умер. Были убиты телефонисты и рулевые. У командира броненосца оторвало кисть руки.
...
Семён Ющин, работая у 75-миллиметровой пушки, задыхался вонючими газами. Из глаз катились слёзы, что-то царапало в горле. Почти каждую минуту внутри судна раздавались взрывы. Поручик Беннигсен ... вдруг ухватился одной рукой за грудь и закричал:
– Ай-ай!.. Горячо, горячо!..
Потом закружился, словно в нелепом танце, и рухнул на палубу.
...
Вдруг с грохотом ослепила вздвоенная молния. Ющин перевернулся в воздухе и ударился о палубу. Ему показалось, что опрокинулось судно. Он даже не понял, что его, находящегося в момент взрыва снаряда за броневой переборкой, не задело ни одним осколком. Он вскочил и с ужасом увидел на палубе недалеко от своих ног чью-то оторванную голову. “Не моя ли это?” – подумал Ющин и вскинул вверх руки, чтобы пощупать свою. В носовом каземате остались в живых только он и кондуктóр Чепакин.
...
Вдруг броненосец весь затрясся и стал быстро валиться на правый борт. ... Что произошло с Ющиным дальше, об этом у него осталось смутное представление. Броненосец опрокинулся, а он, смятый и оглушенный ревущими потоками, всё ещё находился внутри его, в носовом каземате. Ющин одной рукой разорвал на себе платье и, нащупав ногою орудийный порт, нырнул в него. ... Какое-то неопределенное время он находился под водою на большой глубине, захлёбывался и кружился. На поверхность моря он всплыл голым. Только на ногах оставались сапоги, потому что они были тесны и не удалось их стащить.
...
Чтобы не попасть под работающие в корме лопасти, он начал отплывать в сторону. Под руки ему попался шлюпочный рангоут, с которым он решил не расставаться до самой смерти.
[Рангоут – мачты и реи парусного корабля, в данном случае шлюпочная мачта]
Ющин не видел, как утонул его броненосец, а всё своё внимание сосредоточил на других кораблях, взывая к ним о помощи. В сгущавшихся сумерках, весь в огне, как полыхающая деревенская изба, прошёл мимо “Орёл”, осыпаемый взрывающимся металлом. Грохотало небо, потрясая простор, ревело море, расцвечиваясь огненными фонтанами, качались волны с прилипшими к ним клочьями дыма. Казалось, наступил час гибели всего мира. ... Поочередно один за другим проходили мимо Ющина остатки разбитой эскадры. ... Он кричал им, он называл каждое судно поимённо, а они все уходили от него. Порядочно отстав, шёл крейсер "Нахимов". Сзади него уже не было видно ни одного судна. Ющин, барахтаясь в волнах, заметался, напряг все свои силы, готовый выпрыгнуть из воды и бегом помчаться в сторону последней надежды. "Нахимов" как будто услышал его голос и повернул к нему, но через минуту корма крейсера начала уходить, сверкая гакабортным огоньком.
– Проклятые! Чтоб вам всем очутиться на морском дне!.. – кричал и безумствовал Ющин.
Он в отчаянье зажмурился. Закружилась голова. Почудилось, что он проваливается в пропасть. Он упустил было рангоут из рук, но тут же опомнился и, открыв глаза, снова ухватился за него. Наступил мрак. Где кончалось море и где начиналась тьма, ничего нельзя было разобрать. Изредка даль сверкала орудийными вспышками, но и это скоро прекратилось. Прислушался – ни одного человеческого голоса. Значит, Ющин остался один среди грозного моря, под чёрным небом ночи. Минуты ли проходили, или часы, он не имел представления о времени. Он продолжал мучиться в неравной борьбе со стихией. Волны поднимали его вверх, швыряли вниз, ударяли в лицо, злорадно хохотали в уши, вырывали из рук рангоут, опрокидывали тело, давили грудь, перекатывались через голову. Иногда казалось, что это напала на него разъяренная толпа и перебрасывала пинками из стороны в сторону. Он захлебывался горько-соленой водой, откашливался, кричал и ловил моменты, чтобы наполнить грудь свежим воздухом. Он давно перестал ощущать разбухшие в сапогах ноги, словно они совсем отвалились. Коченело тело, изматывались последние силы, путалось сознание…
Неожиданно Ющин увидел, как черная даль засверкала молниями орудий, прорезалась лучами прожекторов, и послышались удары, от которых содрогалась ночь. Неужели эскадра повернула обратно? Багровые вспышки приближались. Вскоре мимо Ющина, в двух-трех кабельтовых от него, по взрытой поверхности моря в беспорядке проползли какие-то бесформенные тени. Он задергался, завопил, а чёрные тени, грохоча раскатами артиллерийского огня, уходили от него все дальше, в темную страшную неизвестность.
На этом последняя глава заканчивается, дальше эпилог. Вне всякого сомнения, талантливо написано. Трудно сказать, почему автор здесь обрывает повествование.
Через несколько часов Семёна Ющина поднял из воды чудом заметивший его среди ночи японский миноносец. Матрос действительно был только в одних сапогах. Его отогрели, дали бельё, белого хлеба, стакан японской водки и на потом бутылку пива. Он – единственный выживший член экипажа броненосца, команда которого в день боя насчитывала ровно девятьсот человек. Дальше был японский плен – в те годы очень либеральный.
Упомянутый в романе поручик граф Беннигсен – штаб-ротмистр Лейб-гвардии гусарского полка и потомок участника Бородинской битвы генерала-от-инфантерии графа Леонтия Леонтиевича Беннигсена. Молодой граф добровольно оставил лейб-гвардейский полк, чтобы идти со Второй Тихоокеанской эскадрой сражаться с неприятелем. На флоте не существовало соответствия званию штаб-ротмистра, поэтому, поменяв гусарскую форму на морскую, он стал поручиком по морскому ведомству.
Четыре броненосца-близнеца "Князь Суворов", "Император Александр III", "Бородино" и "Орёл" из-за своего сходства практически не различимы на фотографиях. Но есть документированные снимки, и здесь –
В мае 2003 года я участвовал в паломничестве в Серафимо-Дивеевскую обитель и находящийся по русским масштабам недалеко от неё Санаксарский монастырь, в котором похоронен адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков, в тех краях он жил свои последние годы. Ближайший там город – Темников. Тогда наш автобус проехал через него, не останавливаясь.
Спустя двадцать лет я узнал, что человек, возвращенный могилой, похоронен в деревне Кóндровка под Темниковым.
В Темниковском историко-краеведческом музее имени адмирала Ушакова директор Галина Николаевна Позднякова восхищает удивительной доброжелательностью и сердечностью. Она показывает книги и фотографии, делает мне ксерокопии, подробно объясняет, как добраться до Кондровки и найти Ющина.
Семён Семёнович Ющин родился в 1876 году крестьянином в деревне Алкаево Темниковского уезда. С ранней молодости отличался богатырским сложением и силой. В двадцать два года по призыву оказался на Балтийском флоте, там уже скоро был на прекрасном счету. Стал носить усы стрелами – длинные, укрепленные мылом. В 1902 году назначен на строившийся броненосец "Бородино". По воспоминаниям Семёна Семёновича, командир броненосца капитан первого ранга Пётр Иосифович Серебренников пользовался очень большим уважением и симпатией всей команды.
В плену установилось знакомство между ним и баталёром с "Орла" Алексеем Новиковым, который на основе подробных устных воспоминаний Ющина написал рассказ "Человек возвращенный могилой" в первой ранней версии, ставший зародышем будущего романа. По просьбе рассказчика автор переписал для него рукопись на память.
Вернувшись по окончании войны в Россию, Семён Семёнович в родном селе стал уникальным героем, к нему приходили посмотреть и послушать за много вёрст. Состоялась поездка в Петербург для дачи показаний в комиссии, расследовавшей гибель Второй Тихоокеанской эскадры. В Петербурге он встретился также с вдовою своего командира, подарил ей ту рукопись. Матроса принял Государь, лично наградил Георгиевским крестом и предложил остаться при нём, Семён предложение принял и выписал в Петербург супругу. Там у них рождается третья дочь, а его повышают в звании до унтер-офицера.
После падения монархии моряк оставляет флот и столицу и возвращается в родную деревню вести родное хозяйство, ставшее одним из лучших. В период коллективизации новая власть раскулачивает, отбирает всё, но, слава Богу, не ссылает, и Семён Семёнович становится лесником. Со временем он сумел построить себе и семье новый дом. Ушёл из жизни в декабре 1935 года.
Деревня Алкаево, где он родился, когда-то большая и многолюдная, ныне опустела полностью. Надо там побывать. Пока что еду в Кондровку.
Темников и Кондровка находятся в западной части Мордовии, четыреста километров от Москвы. Безбрежная, иногда чуть холмистая равнина.
Храм построен в 1795 году и выдержал все треволнения двадцатого века. С противоположной стороны примыкает кладбище. Благодаря объяснениям Галины Николаевны, директора темниковского музея, я без труда нахожу могилу.
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ
~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~
Так закончились мои прилежания, посвященные 120-летию Цусимы. Прилежания в смысле похождений. Последнее – эта статья.
В своё время, учась, а затем работая в Лондоне, я подружился с несколькими японцами. От них и не только от них я знаю, насколько сильно в Японии чтят память о предках. Это одна из главных черт японского характера.
В один из приездов в Кронштадт я увидел под ветвями памятный знак, от которого цветущее рядом дерево сразу показалось мне сакурой – может быть, так оно и есть, а может быть это магнолия:
На плите надпись на японском и русском языках. Русская часть –
Кронштадтская доска стала продолжением или ответом на появившуюся несколькими годами ранее, в 1994-м, похожую доску в японском городе Мацуяма:
Памятник капитану первого ранга Василию Арсениевичу Бойсману находится рядом:
Офицер, которому установлен памятник, – командир броненосца "Пересвет" Первой Тихоокеанской эскадры, базировавшейся на Порт-Артур. По условиям сдачи все морские офицеры при условии, что дадут честное слово не участвовать в текущей войне, были отпущены в Россию. Но Василий Арсениевич добровольно пошёл в плен, произнеся: "Если мои матросы будут находиться в плену, то и я, как командир, с ними. Я их не оставлю". Находился в лагере в Мацуяме, был моральной опорой для русских моряков и пользовался большим уважением и пленных, и персонала. Незадолго до конца войны и конца плена умер от последствий тяжёлого ранения, полученного во время битвы эскадры в Жёлтом море. На похоронах военные почести отдал почётный караул японских моряков, а среди пришедших проститься был военный комендант города.
Кладбище в Мацуяме – второе по числу покоящихся русских, их там девяносто восемь. Первое – Русское кладбище в Нагасаки: триста сорок четыре. На обоих большинство это умершие участники Русско-японской войны, в том числе останки жертв, прибитые морем после Цусимы к японскому берегу; их подобрали местные жители, а власти озаботились перевозом и надлежащим захоронением.
На обоих некрополях бывают и служат священнослужители – и приезжающие из России, и представляющие Православную церковь Японии. Большая совместная панихида была в 2005 году в столетие окончания Русско-японской войны.
В части 2, в конце, рассказывалось, как столетие Цусимской битвы отмечалось на острове Цусима.
Заботятся о русских кладбищах в первую очередь местные жители. Они считают и говорят, что война 1904-1905 годов была войною рыцарей и русские были настоящими рыцарями духа. Поэтому японцы с уважением относятся к их могилам и, соответственно, душам, навсегда оставшимся здесь.
В альбоме матроса-сигнальщика с броненосца "Орёл" В.Замфирова, имя его не сохранилось, в котором он рисовал, находясь в плену, матерчатая обратная сторона обложки стала рисунком, посвященным концу войны и заключенному миру. Слова вязью в старой орфографии – ВЪ ПАМЯТЬ МИРА.
В центре угадываются две рыбы, правая с зубастой пастью. Скрещены флаги Российского Императорского флота и Императорского флота Японии. Ныне морские флаги у обеих стран те же – Андреевский флаг Военно-морского флота России и флаг Восходящего солнца Военно-морских сил самообороны Японии.
Дружа с японцами, единственное слово, которое я запомнил – когда поднимают трубку зазвонившего телефона, произносится что-то вроде “маш-маши́” или “мáши-маши́”. Благодаря этой статье я теперь знаю второе. Оно звучит примерно “юзё” с длинными обоими гласными: юуузёоо. Вероятно, нетрудно догадаться, что значит оно ДРУЖБА – 友情