"Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, черт побери, особенно если он был лучше всех живых."
(Д. Селинджер)
Злой осенний ветер срывал с деревьев разноцветные листья, разбрасывал их во все стороны, словно конфетти. Красные, желтые, оранжевые точки кружились в прозрачном уже довольно холодном воздухе, ложились на потрескавшийся асфальт, на покрытую росой коричневую землю, на серые и черные надгробные плиты, придавая строгому кладбищенскому окружению странно праздничный вид.
Огромный клен, покрасневший пока лишь с одной стороны, лениво отпускал по одному крупному пурпурному листу, наблюдая, как они кружатся и укладываются ровным ковром на заброшенную могилку под ним. Такую старую, что на выцветшей табличке уже нельзя было прочитать ни слова.
Большой черный ворон неспешно скользил над просторами города мёртвых, одним блестящим круглым глазам обозревая окрестности. Стройная череда крестов и памятников уходила далеко к горизонту. Старое, поросшее мхом и кустарником кладбище переходило в новое, почти все уложенное гранитом и плиткой. Почти как город по ту сторону реки. С той лишь разницей, что жители этого места умерили. Хотя, фактически, умерли они только в мире живых. Шумном, душном, суетливом. А в мире по другую сторону они вполне себе неплохо существовали.
Марта Васильевна потянулась, сощурилась, глядя на ворона в небе, протянула лениво:
-Ишь, как круги наворачивает. Новеньких, знать, привезут. Неплохо, неплохо. А то и поговорить стало не с кем, с тех пор, как с Витой поссорились. Злобная старушенция! И ведь носа не кажет. А что я такого сказала? Что крест у нее совсем облупился, а родственники и не чешутся. Неправда разве? Чистая правда! И нечего обижаться!
Она довольно потерла руки и пошла делать обход своего немаленького участка с высокой черной стеллой посередине. С фотокарточки на стелле на мир смотрела миловидная женщина лет пятидесяти с кудряшками и лучиками морщин в уголках глаз. Фотография Марте нравилась. Хорошо она тут вышла. Хоть это и было за двадцать лет до см*ерти. Дети сначала хотели другую, где она как печеное яблоко вся в морщинах. Но не тут то было. Марта три ночи приходила к дочери, стояла у кровати и бубнила: «Плохая карточка. Не нравимся мне! Найди другую»
Живые не могут видеть мёртвых, зато могут их слышать ночью. Ночью грань между двумя мирами становится тоньше и слова весьма успешно проникают туда и обратно. С одной стороны - хорошо. С другой - не очень. Марта поежилась, вспомнив, как почти каждую ночь ее будили среди ночи слезы дочери, которая не могла смирится с потерей. А однажды долетели всхлипывания маленького Сережки, ее любимого внука. Он так жалобно повторял «бабуша», что остановившееся и ставшее почти не чувствительным холодное сердце сжалось и, казалось, было готово застучать вновь.
Она отбросила неприятное воспоминание. Давно это было. Недавно дочка с Сережиком приходили, проведывали . Хороший парень растет. жизнерадостный, пухленький. На нее похож. Глазками хлопал своими большими, все переживал, хорошо ли там бабушке. Свечку принесли, цветов вон. Цвет, правда, слишком вульгарный. Вся в отца. Что поярче и погромче. Никакого вкуса. Марта Васильевна вытянула шею в ту сторону, где над крестами и надгробиями проглядывало робкое осеннее солнышко. Там, за тонкой уже почти облетевшей березкой был похоронен ее Митя. Они страшно поругались, даже разъехались тогда. А он взял и умер от сердечного приступа. В квартире у молодой длинноногой брюнетки. Марта не смогла простить. Вообще хоронить не хотела. Пусть молодая занимается. Где помер, там и семья. Но молодой было не до этого, она вообще твердила, что случайная знакомая. А может врала, чтоб Марту успокоить. Так или иначе все тяготы достались в итоге законной жене. Она все сделала в лучшем виде, но детям общим строго сказала, чтоб рядом класть их не смели. Чтоб даже не на одной улице. А лучше на разных кладбищах. Но второго погоста в их небольшом городке не было. Поэтому вот так. Правда с тех пор они уже тридцать три раза помирились, и столько же поругались.
-Митя! - позвала Марта негромко, - спишь?
-Ага, поспишь с тобой, - тут же долетел ответ, - стыдно стало?
-Чего это мне стыдно?
-За язык свой длинный. Сколько от него при жизни страдали, так ты и теперь не уймешься. Не буду больше к тебе приходить. Где это вообще видано, что б муж и жена отдельно лежали? Сама так захотела, вот и сиди теперь одна, - Митя был явно не в духе. Но Марта уже остыла, к тому же ей было скучно. Мириться с подругой она пока не собиралась, а сидеть целый день и смотреть, как вороны таскают остатки конфет после выходных не самое увлекательное занятия. В жизни по эту сторону был один существенный минус - постоянный страх одиночества. Оно подступало внезапно, окутывало липким коконом, затягивало в темноту и пустоту. Чуть не доглядишь и все, нет тебя больше. И родственники не вспоминают, и краска на оградке давно облетела. Все вокруг мхом заросло и на выгоревшей табличке не прочитаешь уже ни имени, ни даты рождения. Забвение - самое страшное, что может случится по эту сторону, ведь умереть второй раз ты уже не можешь.
-У меня хоть язык. А ты вообще бесстыдник. Изменщик. За то и отселен.
-Сколько раз я уже тебе говорил, что не так все было? Ну сколько? - повысил голос Митя. Большая ворона резко спикировала с березы вниз. Вороны все слышат. Но рассказать никому не могут. Марта подозревала, что они еще и видят. Много раз она ловила на себе пристальный взгляд блестящих черных глаз, строгий, изучающий.
-Сколько не говори, а из песни слов не выкинешь. Теперь то можно что хочешь придумывать. Приличные люди в своей кровати помирают. Дома! Слышал? Дома! - звонкий голос разносился над крестами. Бывает так, что человек стареет, покрывается морщинами, блекнут глаза и слабнут руки, но голос остается таким же как в молодости, когда совсем юная Марта обиженно отчитывала своего кавалера за опоздание - нежный, с капризными нотками.
-Я бы и умер в своей, если б ты меня из дома не выгнала! - рявкнул Митя.
-Эй, соседи, чего разорались? - подал голос дедуля, владелец огромного упакованного черной плиткой участка через дорогу, где в гранитных вазах постоянно стояли алые цветы. При жизни дед был очень богат. И наследство свое завещал так хитро, что родственники получали его долями через равные промежутки. Оттого и ходили на кладбище чаще, чем домой и за порядком следили. Младшая внучка только вчера намывала высоченную плиту каким-то ароматным средством. А соседям оставалось лишь завистливо вздыхать. Особенно сокрушалась бабушка Маша, чей скромный белый памятник так сильно порос мхом, что уже напоминал кочку на болоте.
-А ты, Дмитрич, в нашу личную жизнь не лезь, - осекла его Марта.
-Какая ж она личная, когда все кладбище слышит. Голосите как на демонстрации. Лежали бы рядом да и ругались на здоровье тихонько, как все нормальные люди.
-Видишь! - донесся голос Мити, - все над нами уже смеются.
-Надо мной весь город смеялся, когда ты у любовницы дуба дал. Перестарался, видать. В твоем то возрасте уже беречь себя надо было.. Эхх..
-Марта! Какими тебе еще словами сказать? Не любовница она мне, дочка сослуживца. Попросил к ней зайти котел газовый посмотреть. Я и пошел. Все равно делать было нечего. Да скажите же кто-нибудь этой упрямой женщине!
-Не было у него ничего. Хотя зря! - снова подал голос дед Дмитрич, - перед смертью у жизни надо брать все, не стесняться. После смерти то одна радость - языками почесать.
-То есть ты все таки хотел? - взвилась неугомонная женщина.
-Ничего я не хотел. Это вообще не я сказал. Ну тебя, - обиделся Митя и исчез под плитой.
-Митька! Ну чего ты!
Только ветер шелестит в ответ. Ворочается Дмитрич в своих хоромах. Недовольно бурчит что-то под нос бабка Маша. Она перед смертью немного рассудком тронулась, так теперь больше сама с собой разговаривает, чем с другими.
Марта Васильевна снова обошла свое хозяйство, заглядывая под каждый камешек и в каждую трещинку. Еще один минус посмертной жизни - руки чешутся, а сделать ничего нельзя. А то бы она тут развернулась.
-Ага, картошки бы посадила три борозды, моркошки, - раздался совсем рядом знакомый картавый голосок. Подруга Вита пожаловала. Их разделяла всего одна тонкая изгородь, так что долго обижаться друг на друга не получалось.
-Не говори, - миролюбиво ответила Марта, давая понять, что ссора осталась в прошлом.
-А у меня бы лучок и свеклу. И цветов еще, георгинов. У меня их раньше в огороде столько разных было. Кто их там теперь выкапывает на зиму? Давно померзли все, наверное, - грустно продолжала соседка.
-Выкапывают, я тебе точно говорю, и в подпол убирают на зиму, - неожиданно решила проявить снисходительность и сострадание Марта, - цветут твои георгины как и при тебе. Хорошие цветы, мне тоже они нравятся.
-На соседней улице белка завелась, представляешь? - Вита махнула рукой в сторону леса, - все шишки перелущила. Мне соседка с дальней линии рассказала.
-Повезло им, - вздохнула Марта, - а у нас одни вороны. Скукота. Еще погода эта промозглая, никто и не приходит. Сидим тут..
Ворона черной тенью метнулась над ними и понеслась от выхода в сторону деревьев.
-Смотри, никак гости к кому то, - женщины дружно вытянули шеи и с любопытством уставились на дорожку. Ну чем не деревенские кумушки?
Чрез несколько минут на тропинке и правда показалась высокая худая женщина и рядом с ней малышка лет шести в ярко-розовой курточке, выделяющейся на фоне серых и черных плит и тоскливого пасмурного дня. Вита прищурилась:
-Вот так сюрприз! Крестница моя! Маришка. С дочкой. Мои хорошие! Я уж и не думала вас повидать. Марточка, радость то какая! А Викуся то какая уже большая! Ну какой чудесный день! - выцветшие глаза старушки стали как будто ярче и выразительнее. Гости тем временем пробирались по шуршащим листьям прямиком к облезшему от дождей и ветра кресту.
-Привет, тетя! - поздоровалась женщина, раздвинула ковер из опавшей листвы и положила на землю букет оранжевых георгинов.
-Вита, гляди! Кто-то там тебя услышал, - подмигнула Марта, которой сегодня нравилось быть милой, - хотела цветы - получай!
-Не говори! Могла бы заплакать - уже бы рыдала.
-Ну и бардак тут у тебя, - гостья осмотрелась, достала из сумки перчатки и пакет, - сейчас будем порядок наводить. Хорошо?
-Очень хорошо, милая! Очень! - радостно закивала Вита, рассматривая малышку, - надо же как выросла! Глазам не верю! Викуся, - протянула она. Девочка внезапно обернулась, будто услышала и во все глаза уставилась на границу двух участков.
-Мамочка, у тебя две крестных? - звонкий голосок нарушил сонную тишину, напугал дремлющую ворону на верхушке березы.
-Одна, конечно одна, - пробормотала женщина, усердно сгребая упавшие ветки и мусор в кучку.
-Значит, подружка ее, - важно заключила девочка, потом порылась в кармане и достала две конфеты, - это вам, к чаю.
-Ты с кем там разговариваешь, Вика?
-Ни с кем, просто. Красивые цветочки?
-Очень, - выдохнула Вита.
-Мы тебе еще принесем. И подружке твоей, - девчушка ловко вытащила из букета цветок, перегнувшись через изгородку, положила на соседнюю могилу.
-Вика, ты что там делаешь? - окликнула ее мать.
-Цветы кладу, надо чтоб всем по честному, а то обидно.
-Добрая душа ты у меня. Ну клади тогда поровну, чего уж.
Марта почувствовала как сжалось холодное мертвое сердце, а в глазах защипало. Хотя она знала, что не может заплакать. Просто привычка. Из жизни. Яркие огоньки георгинов полыхали на темной земле, разгоняя своим светом серое липкое забвение. Ворона смешно скакала по опавшим листьям. Солнце вышло из-за тучи и осветило город мертвых. Хотя мертвые они только в мире живых. А здесь ... здесь свои правила.
Конец.