21 сентября – священная дата в истории Анапы – 82-я годовщина освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. 13 месяцев, 385 дней, с 31 августа 1942-го по 21 сентября 1943 года, продолжалась фашистская оккупация. И сегодня в Анапе есть люди, которые помнят это страшное время. Помнят голод и издевательства оккупантов, расправы над местными жителями, расстрелы и душегубки. Да, в самом начале войны им было всего-то лет 4-6 лет. Но их детская память необычайно четко сохранила имена, детали, ощущения. И каждой крупинке этих воспоминаний сегодня нет цены.
«У нас уже не было слёз»
Евгения Антоновна Догадаева-Саенко родилась в Анапе. В начале оккупации ей было 8 лет. Она ветеран труда, общий стаж работы более 43 лет, 15 из них – секретарем судебного заседания в Анапском городском суде. Так что, как шутит она сама, «мозга у меня работает хорошо, все помню».
– Перед началом оккупации мы с мамой жили в колхозном доме на углу улиц Крымской и Владимирской, где сейчас вторая школа. Там маме дале комнатку от совхоза, так как она была заведующей свинофермой под Гостагаем. Когда пришли фашисты, первыми мы увидели румын. Помню, мама получила в совхозе вместо денег две тонны пшеницы. Все это ссыпали в комнате. А они на мотоциклах въехали и ну сразу по домам. А мама у меня была красивейшая женщина, молодая, 1914 года рождения, еще и 30 не было.
И румынский офицер, зашедший в их хату, пока солдаты выгребали что было съестного, стал приставать к маме. Натолкнувшись на отпор, повалил ее, собираясь изнасиловать.
– Она кричит мне: «Женя, просись в туалет!». А я стою, сарафанчик на мне на бретельках, да трусишки. Вся трясусь. Он махнул на меня и показал, мол, «хочешь, здесь тебе туалет». Я в рев и снова прошусь. Он разозлился: «Пошли!». Мы с мамой выбежали на улицу. Бросились через дорогу, сломя голову. Они начали стрелять прямо по нам. Чудом не попали. Мы добежали до строения, где были коровы, там работала и жила мамина подруга. Она схватила меня и на свою кровать кинула, к стенке, сама рядом легла – заслонила. А маме кричит: «Вон там яма, прячься в нее, там есть подкоп, ложись в этот подкоп!». До утра мы прятались у нее, а потом ушли полями. К обеду пришли в Анапу, пошли на Самбурова, к тете Домочке.
Про тетю Домочку она вспоминает с большой теплотой. Дело в том, что мама Евгении Антоновны была из многодетной семьи, еще до революции их было 14 детей. Потом большинство умерло от голода и болезней. А после того, как и отец с матерью умерли в один день от тифа, старшая сестра, Домочка, всех пятерых детей забрала, в том числе и маму Евгении Антоновны. И вот своим братишкам и сестренкам, младшим из которых было 6 месяцев и год и 9 месяцев, она стала матерью. Сама она к тому времени уже была замужем, был свой ребенок.
– И с тех пор мы стали жить в одной семье с тетей Домочкой на Самбурова, напротив танковой части. Десять человек нас было! – продолжает воспоминания Евгения Антоновна. – И в этой части Анапы были уже не румыны, а немцы.
Вскоре из всех вообще выгнали на улицу. В доме теперь жили немцы, а они все, десять человек – в окопе неподалеку.
– Помню, были старший офицер и его адъютант, который говорил чисто по-русски. Немец рассказывал, что у него пятеро детей, адъютант переводил, потому что немец по-русски не бельмеса. Разговаривал с нами, было очень воспитанный. У Шурочки, помню, вот здесь на руке был нарыв, она все ходила, охала, а он пошел в комнату, отрезал тонюсенький кусочек хлеба и так же тоненько намазал маслом. Подошел к ней: «На!». Я долго перемалывала все это в памяти и думала: наверное, были люди и среди них.
И тут же вспоминает, как отобрали у них последние полмешка кукурузы.
– Как-то немец с автоматом заходит, тетю Домочку по башке этим автоматом. Она упала, он за этот мешок, мы все в вой. Он наставил на нас автомат: «Тихо!». Повернулся и пошел с этой кукурузой. А нам пришлось ходить рвать лебеду на поле, где сейчас Северный рынко. Когда началась оккупация, у нас была корова, и дядя Карпуша, чтобы она немцам не досталась, забил ее. Были куры – они всех их сразу же забрали. Он посолил мясо коровы и в яму с бураками опустил. И когда надо было, мы доставали и готовили. Вот так эта корова нас от голодной смерти спасла.
Помнит Евгения Антоновна, как людей сгоняли посмотреть на расстрел.
– Это было на берегу за нынешней Скорой помощью. И нас с мамочкой пригнали. И в тот раз расстреляли мою воспитательницу, директора детского сада. Я ходила в этот садик, на Новороссийской. Да, я видела, как она упала.
– Вы маленькие, плакали, кричали, отворачивались?
– Да у нас уже не было слез. Ничего не было. Мы были, как бы это сказать… оцепеневшие. Только ужас внутри от всего, что вокруг происходит. А еще ненависть. Не плакали, не рыдали, не орали – всё молча. Когда расстрел закончился, нас отпустили, и мы с мамочкой ушли. Знаете, я все время говорю: если бы я могла тогда, если бы мне дали пистолет, я бы стреляла в них. Эта ненависть до сих пор горит вот тут.
Вспоминает Евгения Антоновна, как ее двоюродного брата Ванечку, сына тети Домочки забрали, хотели в Германию отправить. Ему 15-16 было.
– Привезли, посадили на катер. А тут наши самолеты. Наши уже начали наступать. Ванечка со своим другом нырнули с катера и выплыли. Не знаю, как они добирались до дому. Помню, пришел, а у него в куртке, вы не представляете, сколько вшей было – миллион!
– А потом, когда немцы уже начали уходить, они подпалили то место, где базировались. Там у них были овес для коней, бензин для танков, дрова. Так мы, дети, десять мешков овса натягали. Вокруг все горит, а мы тянем! Кушать нечего было, а есть все время хотелось. Вот такие тощие были, с вот такими животами – рахит. А из этих мешков, в которых овес был, Домочка потом нам сшила платья. В этом платье я и пошла в первый класс, в школу на Самбурова.
«Никогда не забуду этот страх»
Анапчанке Вере Афанасьевне Бадрызловой во время оккупации было четыре годика. Она ветеран санаторно-курортного комеплекса. На одном месте, в «ДиЛУЧе», проработала 40 лет – медсестрой, потом лаборантом. Оттуда и ушла уже на пенсию.
«Во время оккупации в Анапе немцы устроили гестапо как раз там, где теперь детский садик на Калинина-Таманской. Там у меня и отец, и мама сидели. Маму-то выпустили, а отец остался. Он у меня был слепой. Один глаз потерял в Гражданскую, а другой – уже во время работы на цементном заводе. Но за то что был красным партизаном в Гражданскую войну, попал в гестапо – староста выдал. Мама пошла корову нашу забирать, а знакомый конюх предупредил ее: «К вам сейчас придут с обыском». И вот я помню, как мы бежали по Калинина, по Ивана Голубца, как прятали вещи в траве у соседей.
А еще однажды мама собралась на рынок идти, а я заартачилась вдруг. Не пускаю ее и все! А через несколько минут начался налет на рынок. 200 человек тогда было раненых и убитых. И доктор Антонова Вера Александровна – она двое суток стояла, оперировала. Люди приходили молились за нее.
Мы-то совсем маленькие были, поэтому с немцами не особо соприкасались. Мама как-то сглаживала все. Но один раз я чуть не попалась. У нас на квартире жил немец один. Помню хорошо, мы с мамой в кухоньке жили, а он хорошую комнату занимал. Там стоял старый наш комод, а на комоде – трельяж небольшой. И там – много баночек с кремом. Этот немец мазал морду себе всеми этими кремами. Однажды, когда его не было, я зашла в комнату, подставила табуретку и ну из каждой баночки себе на лицо намазывать. Жирными такими мазками, не растирала даже. Мама как увидела это, как схватила меня и бежать. Ох и попало мне! Если бы он увидел меня, тут бы и прикончил. Я так испугалась, никогда не забуду этот страх! С тех пор так всю жизнь никакими кремами и не пользуюсь!
А еще помню, когда мы на Гоголя жили – нас выселили из запретной зоны. Анапа маленькая была: еще две улицы – и заканчивался город, а там поле, где кукурузу сеяли. На этом поле стоял домик небольшой под камышовой крышей, к нему – навес небольшой. Я была там с мамой, а в это время из-за горы вылетают два самолета. Низко, прямо над землей. Начался воздушный бой! Мама подбежала, схватила меня, мы упали под стенку этого дома, мама прикрывала меня собой. Помню, как свистели пули, как самолеты прямо над головой летали. Потом немцы бегут, кричат: «Русиш, русиш!». Но как бы не так! Не «русиш», а немецкий самолет сбили! Потом я видела, как они везли его на подставках таких.
Запомнилось, как вернулся отец из гестапо. Лица его не помню, помню только, как он раздевался, черный был весь, избитый. А потом его снова забрали. Теперь уже окончательно. Там, где с Кирова во двор заходить, был подвал. Немцы расстреляли их всех и завалили там. Мама после ходила, искала. Не нашла. После уже, в 43-м, помню, как вытаскивали трупы-трупы. А еще мыши были. Одна женщина нашла свою дочку по платочку. А мы отца не нашли. Но мы знали, где его закопали. За кладбищем, где потом новые дома построили. Мама говорила, их где-то здесь расстреляли, потом увезли, и уже через 15 минут машина вернулась.
Войну вспоминаю, конечно. И не только это, но и хорошее помню. Особенно знаете, что? День Победы! Как стояла я посреди дороги и смотрела на небо. А небо как в сказке горело все. Ракеты, ракеты, стрельба. Никогда не видела столько огней сразу».
***
Все это – только выбранные места из наших бесед с каждым из героев. Об их судьбах впору книги писать. И так хочется сохранить каждую строчку из их воспоминаний. В следующем номере нашей газеты мы опубликуем еще один рассказ.
PS. Благодарим за помощь в подготовке материала координатора микрорайона «Ореховая роща» Елену Чумакову и руководителя ТОС №1 Елену Лейтан.
КАЛЕНДАРЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ
19 сентября – станица Верхне-Баканская, колхоз «Ленинский путь», перевал Волчьи ворота,
21 сентября – станицы Натухаевская, Раевская, хутор Тарусино, колхозы «Политотдел» и им. Л.М. Кагановича, хутор Усатова Балка, станица Анапская, город Анапа, села Гай-Кадзор, Сукко, Варваровка, Павловка.
23-24 сентября – хутор Чекон, село Ольховка, станица Гостагаевская, хутор Благовещенское, село Витязево.
25-26 сентября – станица Благовещенская, село Джигинка, аул Суворово-Черкесский, поселок Уташ, совхоз им. Молотова.
26 сентября – завершено освобождение Анапского района.