Где-то там, в цивилизации, идет своя жизнь — с кофейнями, офисами, шумом, в котором тонет тишина. А здесь, в иркутской тайге, в верховьях р. Лены, в декабре правят иные законы. Здесь время замерло, а пространство измеряется белыми просторами, замкнутыми стеной хвойного леса.
Воздух звенит от тридцатиградусного мороза — он хрустальный, колкий, напоенный смолистым запахом хвои и гулкой, абсолютной тишиной. Это не просто лес. Это застывшая вселенная, величественная и безмолвная. Пушистые шапки снега громоздятся на лапах вековых сосен и лиственниц, искрящихся под косыми лучами короткого зимнего солнца. Снежная пелена поглощает все звуки, оставляя миру лишь хруст подошв да собственное, оглушительно бьющееся в груди сердце.
И посреди этой безмолвной вселенной петляет Тутура — один из крупных притоков в верховьях реки Лены. Рождается она не из родника, а из россыпи озёр, разбросанных по заболоченной равнине, словно осколки старого зеркала. Её строптивый нрав чувствуется во всём причудливом пути. Она не стремится к Лене напрямик, а словно колеблется: сначала устремляется на запад, затем внезапно сворачивает на север и течёт бок о бок с великой соседкой, почтительно повторяя её изгибы на расстоянии. И лишь набравшись сил и приняв в себя воды других притоков, она окончательно решается и вливается в ленский поток.
Берега её — сплошная топь. Низкие, болотистые, заросшие осокой и корявыми кустами, они даже не пытаются удержать реку, а лишь молча наблюдают, как та петляет по бескрайней, промёрзшей насквозь равнине.
Через эту топкую марь и непролазную чащобу летом был пробит технологический проезд в одну колею, где могли пройти лишь тяжелые гусеничные вездеходы, да и то не в одиночку, а в сцепке, на толстом стальном тросе. Перевахтовка на этом агрегате превращалась в суровое испытание. Особенно когда посреди болота слетала гусеница, и всей вахтой приходилось по колено в грязи «обувать» многотонную машину. Но выбора не было — иного способа доставить людей и грузы на буровую просто не существовало.
Но сейчас царила зима. Болота сковал крепкий мороз. Наша задача — проложить зимник, жизненную артерию, которая должна обеспечить грузопоток для буровой и связать вахтовый поселок с «большой землёй». Бульдозеры уже пробили путь через замерзшие топи, и оставалась последняя, самая коварная преграда — нижнее течение реки Тутуры, там, где она набирает свою силу перед впадением в р. Лену.
И если на всём своем протяжении река проявляла строптивый нрав, то здесь она была особенно опасна. Глубина подбиралась к двум метрам, а течение становилось сильным и неуступчивым. Природной толщины льда хватило бы для обычных грузовиков, но не для тяжелых трубовозов с грузом обсадной колонны, химии и бурового оборудования. Под прочной, но недостаточной толщей угадывалась тёмная, холодная мощь. Наморозка переправы превращалась из плана в необходимость — только так мы могли создать ледовый мост нужной прочности. И любая ошибка в этом деле стоила бы дорого.
К реке подогнали несколько машин с горбылем, а также опилками с ближайшей пилорамы. Выдали нам в распоряжение мотопомпу с бухтой пожарных рукавов, а для бурения льда — обычный рыбацкий бур и тяжелую пешню. Ну и, конечно, без здоровых снеговых лопат здесь было никуда.
На ближайшем к реке пятачке, куда могла подъехать техника, ютилась пара заиндевевших вагончиков и цистерна с соляркой. Это пикет — место для стоянки, отдыха водителей и, главное, «разъезда» машин на узкой колее. Никакого электричества, никаких теплых клозетов. Только дровяная «буржуйка» да тусклый свет керосиновой лампы. Век на дворе двадцать первый: где-то люди листают ленту в смартфонах, заказывают доставку на дом. А здесь — ни связи, ни удобств. Лишь месячный запас продуктов да старая рация для связи с буровой.
В пятнадцати километрах — село Чикан. В местном магазине можно раздобыть хлеб, чай, соль, крупу и, конечно, водку. Никаких запретов на торговлю после одиннадцати — приходи когда угодно. Главное — уйти живым. Недавно наш помбур Валера решил сгонять туда ночью за самогоном — как водится, не хватило. Назад его привезли в люльке мотоцикла «Урал» без сознания, с шишкой на лбу от обуха колуна. Хотели по рации уже с буровой связываться, чтобы «скорую» вызывали, но все тянули время — палево же перед начальством, а тут он очнулся и первым делом попросил налить. Таких колуном не возьмешь.
А наша задача была проста: насыпать по краям будущей переправы высокие снежные валы, уложить между ними горбыль, пересыпать все опилками, забросать снегом, а затем — пробурить лунку. Но не для рыбалки.
Рядом ставим мотопомпу: всасывающий рукав — в лунку, пожарный шланг тянем к переправе. На морозе двигатель капризничает, и мы, притащив чайник кипятка, омываем им карбюратор. После нескольких отчаянных рывков ручного стартера движок наконец заводится с кашлем и ревом. Помпа оживает, начинается главное: вода мощным потоком устремляется в снежную опалубку, быстро наращивая лед. За один заход удается наморозить сантиметров пять, пока вода не начинает просачиваться сквозь баррикады. Останавливаемся, разбираем шланги, сливаем воду — иначе все смерзнется намертво.
И пошла монотонная, выматывающая душу и тело работа. Дни слились в одну бесконечную цепь: морозная ночь в вагончике под треск «буржуйки» и вой ветра, короткий серый рассвет и снова – на реку. Цикл за циклом: насыпать валы, уложить горбыль, засыпать опилками, пробить намерзший лед в лунке, завести с боем помпу, лить воду, ждать, пока схватится, сливать воду из шлангов, греться.
Работали посменно, но даже в вагончике отдыхом это назвать было сложно. Воздух густой от запаха табака, солярки, дыма и мокрой робы. Самое тяжелое — это ночью, проснувшись от дикого холода, встать с нар и снова затопить печку. Пока дрова горят — жара несусветная, но стоит им прогореть, как стены снова покрываются инеем. Еда – каша из крупы или макароны с тушенкой, чай, заваренный до черноты. Связь с буровой – утром и вечером по рации: «Как успехи? Сколько наморозили? Почему так мало?....».
Событиями между делом становилось все, что нарушало этот суровый ритм.
Как-то к вечеру, пока мы отдыхали за ужином, к нам в гости зашел странный дедок — погреться, попить чаю. Очень вежливый, ни единого мата, речь интеллигентная, размеренная. Но колючий, изучающий взгляд, специфические словечки и татуированные перстни на пальцах красноречиво намекали, что образование этот интеллигент получал явно не в обычном вузе, а где-то в местах не столь отдаленных. Он отогрелся, поблагодарил за чай и так же тихо исчез в зимней темноте. Потом выяснилось, что это житель полузаброшенного села Келора, который из своих семидесяти пяти лет, сорок отбыл за колючкой, а потом все-таки остепенился и вернулся в дом давно умершей матери, который, к его счастью, не развалился и не был разобран на дрова.
В другую ночь я вышел из вагончика, и дыхание перехватило не от мороза. В лунной мгле, между черными стволами деревьев, беззвучно паслись лошади — мохнатые, заиндевевшие, призрачные. Они тяжело раскапывали снег копытами, добывая из-под него траву и мох. Зрелище было одновременно пугающим и завораживающим: словно духи тайги вышли на тихую прогулку. Потом я узнал, что это кони из той же Келоры — пара семей отказались уезжать, а их лошади так и живут круглый год на подножном корму, одичавшие и неутомимые.
В другой раз наш крановщик Слава с бульдозеристом Кузьмичом, поддавшись тоске по «горючему», уговорили водителя самосвала «Урал», который возил щебень для отсыпки подъезда к реке, поехать в Чикан. Залезли все втроем в кабину, унеслись ночью в темноту. Вернулись под утро — пешком. С заветной сумкой водки и какой-то жратвой. Выяснилось, что водитель не справился с управлением и «Урал», не доехав до пикета каких-то трех километров, улетел в овраг и перевернулся вместе со щебнем. Мужики, к счастью, успели выпрыгнуть. Так и шли обратно, под вой пурги, прижимая к себе добычу. А на следующее утро началась отдельная, полная сквернословия и адреналина операция по спасению техники с привлечением автокрана. Разумеется, об этом ЧП по рации на буровую не сообщили — разбирались своими силами, по-тихому. Но это уже совсем другая история.
Работа постепенно продвигалась. Намороженная дорога медленно ползла к противоположному берегу — уродливая, покрытая наплывами, но для нас прекрасная.
Через две недели, мы завершили последнюю заливку. Наступила ночь тревожного ожидания. Рано утром должен был пройти первый трубовоз — многотонный Камаз с обсадными трубами.
На рассвете мы вышли все вместе на переправу. Воздух звенел, снег хрустел под ногами. И сквозь тишину постепенно прорезался глухой, нарастающий рёв дизельного двигателя.
Из-за поворота медленно выполз гружёный Камаз. Он остановился у кромки льда. Водитель вышел, осмотрел переправу, молча вернулся в кабину.
С первым же рывком тяжёлой машины на лёд сердце замерло. Но лед держался мертво, ни прогиба, ни трещин—надёжная твердь, созданная нашими руками.
Когда он выбрался на противоположный берег и скрылся в тайге, мы молча переглянулись. Никаких слов не было нужно. Мы победили реку, мороз и расстояние. Где-то там, в цивилизации, люди пили кофе, смотрели новости, спешили на работу. А здесь, в застывшей вселенной, мы запустили по нашей самодельной артерии жизнь.