Мы были готовы встретить "Чужого". На корабле были усиленные переборки, огнемёты, на учениях выбрасывали в шлюз "заражённых". Но он оказался не чужим
Сигнал мы поймали после Перехода. Не бедствие, не крик о помощи — ровный пульс, будто в пустоте билось сердце. Координаты вели в никуда. Там нас ждала сфера сияния. Она будто знала, что мы окажемся именно здесь. Йенс, наш вечно ворчащий главный инженер, настоял взять её на борт. Я позволил. Может, потому что сам всё ещё держался за боль, иначе от меня ничего бы не осталось.
Сначала ничего особенного. Лёгкая дрожь в корпусе, запах грозы в замкнутом отсеке, странная густота воздуха. Мы списали это на скачок. Но Йенс изменился. Вечно сжатый, вечно ругающийся, он вошёл на мостик и сказал спокойным голосом: — Турбулентность в двигателях исчезла. Всё работает идеально. И улыбнулся. Улыбкой, от которой я не смог отвлечь взгляд.
Ночью я заметил, как его дыхание оставляет в воздухе золотистый след, будто морозный туман. Он говорил ровно, будто каждое слово давно отрепетировано.
Арчер, всегда такой молчаливый и наблюдательный, следил за ним, и через день сам изменился. Его ладони стали полупрозрачными, под ногтями вспыхнул мягкий жар. Он вдохнул — и вместе с воздухом вырвался тонкий светящийся пар. Его тело словно стало сосудом, переполненным чем-то, что просачивалось наружу. Он посмотрел на меня с глазами, в которых не было ни жалости, ни осуждения — только непереносимое прощение. — Кейн, — сказал он, — мы не случайно здесь. Это нас позвали.
И тогда случился выброс. Из Арчера вырвалось сияние — густое, как расплавленный свет. Оно нашло трещину в Воробьёве, нашем самом молодом и тревожном технике, и тот захрипел, дрогнул, а потом замер. Когда поднял глаза, в них не осталось тревоги. Только ровная, безмятежная тишина.
После этого я начал замечать странное повторение: сперва покой, затем тяжесть, словно что-то ищет путь наружу — и каждый оборачивался проводником по-своему.
Шонг однажды просто начала тихо петь, и корабль подхватил её голос — в гуле двигателей слышались её интонации. Один из техников заплакал, и слёзы на его щеках зажглись, будто маленькие лампы. Другой застыл, как статуя, с минуту не двигаясь, пока кожа его не покрылась тонкой сеткой трещин. И только потом из этих линий сочился мягкий поток света.
Грузовой отсек № 3 они назвали «коконом». Там пахнет влажной землёй после дождя, там лампы горят теплее, а металл под ладонью дрожит, словно дышит. Каждый, кто заходит туда, выходит изменённым. Я видел, как это случилось с Картером, старым боцманом с потрёпанными костяшками пальцев. Несколько дней он шёл мимо, сжимая свои и без того сжатые кулаки, но всё равно зашёл. Несколько секунд тишины. Потом звук — будто ткань разрывают изнутри. Его спина выгнулась, рот раскрылся, и изнутри пошёл поток белого жара. Он струился сквозь кожу, из глаз, из ушей, пока всё тело не превратилось в живой факел.
Весь отсек засветился вместе с ним.
Когда Картер выпрямился, его взгляд был полон такой любви, что я отвёл глаза.
Я тоже зашёл в кокон. Хотел убедиться. И почти поддался. Волна тепла смыла всё — моё одиночество, память о сыне, которого я хоронил десять лет назад. Я увидел его лицо — не искажённое смертью, а спокойное, светящееся. Я протянул руку… и в тот момент понял, что ещё секунда — и меня не станет. Я вырвался, сердце колотилось так, будто хотело пробить грудь.
Корабль меняется. Металл мерцает мягким светом, приборы показывают идеальную синхронизацию. Двигатели работают безукоризненно, но рядом с навигационными картами вспыхивают странные отражения — словно лицо смотрит на меня из чёрного экрана. Мы летим быстрее, чем возможно, будто сама сфера тянет ткань пространства, и курс один — Земля.
Я держусь. Пишу эти строки в каюте, куда уже просачивается сияние. Оно ищет мои трещины. Экипаж смотрит на меня и говорит, что я последний. Что именно я должен был оказаться здесь. Что Свой выбирает тех, кто сам его позвал.
Чужого можно выкинуть в шлюз. От Своего не уйти. Он растёт в тебе, пока не прорывается наружу. И тогда идёт дальше.
Мы идём домой. Корабль стал фонарём в пустоте. И в эфире маяков слышится отклик. Не шум. Голос. Он зовёт меня по имени. Я слишком хорошо знаю, чей это голос.
Запись прервана.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.