В фондах музея хранится большая коллекция фотографий писателя. Чаще всего он изображен не один – с женой Софьей Андреевной, детьми, друзьями семьи, крестьянами, известными современниками. Последние нередко гостили в Ясной Поляне и Хамовниках. Однако фигура Льва Николаевича Толстого привлекала не только их, увидеть и познакомиться с ним хотели многие. Публику волновало все: привычки и быт, внешность, поведение, а главное – мнение автора “Войны и мира” по самым разным вопросам. Руководило обществом, помимо любопытства, искреннее, пусть иногда и неосознанное, желание разгадать “творящую способность в человеке”. Наблюдательные интервьюеры, по заданию редакции приезжавшие в Ясную Поляну, и случайные посетители оставили множество воспоминаний. Отдельные кадры, каждый раз с иного ракурса, при соединении превращаются в “фильм” – писатель в нашем воображении начинает дышать, двигаться. Благодаря труду В.Я. Лакшина “Интервью и беседы с Львом Толстым” мы создали “киноленту” о литераторе и его современниках, в которой он рассуждает о зле и добре, собирает грибы, рубит дрова, читает газеты.
О труде:
“– А, работа с сохой! – продолжал граф. – Вы не представляете, что за удовольствие пахать! Не тяжкий искус, как кажется, – чистое наслаждение! Идешь, поднимая и направляя соху, и не заметишь, как ушел час, другой, третий. Кровь весело переливается в жилах, голова светла, ног под собой не чуешь, а аппетит потом, а сон? Если вы не устали, не хотите ли пока, до обеда, прогуляться, поискать грибов? Недавно здесь перепали дожди; должны быть хорошие белые грибы”.
“– Вы не устали? – спросил Л.Н., весело посматривая на меня и бодро всходя по внутренней лестнице на верхний этаж своего дома. – Для меня ежедневное движение и телесная работа необходимы, как воздух. Летом в деревне, на этот счет, приволье; я пашу землю, кошу траву; осенью, в дождливое время – беда. В деревнях нет тротуаров и мостовых, – в непогоду я крою и тачаю сапоги. В городе тоже одно гулянье надоедает; пахать и косить там негде, – я пилю и рублю дрова. При усидчивой, умственной работе, без движения и телесного труда, сущее горе. Не походи я, не поработай ногами и руками, в течение хоть одного дня, вечером я уже никуда не гожусь; ни читать, ни писать, ни даже внимательно слушать других; голова кружится, а в глазах – звезды какие-то, и ночь проводится без сна”.
(Из очерка Г. Данилевского, «Исторический вестник», 1886 г.)
Об искусстве, авторитетах и человеке:
"– Я не люблю того холодного беспристрастия, которое теперь так хвалят. <...> Не может захватить за сердце меня лично ни одно произведение, в котором я не могу найти какого-нибудь чисто человеческого признания, вытекшего из сердца самого автора".
(Из беседы с немецким драматургом Оскаром Блументалем, 1893 г.)
“– Тургенева я пытался убедить в том, что у большинства людей вовсе нет собственного чувства к поэзии и искусству и что они большею частью говорят с чужого голоса, с голоса авторитета. В доказательство я посоветовал ему предложить большому количеству людей стихотворение Пушкина, которое само по себе очень красиво, но в котором есть довольно плохая строфа (Л.Н. Толстой считал неудачной строфу “И молния грозно тебя обвивала…” в стихотворении А.С. Пушкина “Туча”). Тот, кто не отличит тотчас же разницы между этой строфой и другими, тем самым засвидетельствует, что у него нет тонкого органа к восприятию искусства. <…> Вы говорите, что меня повсюду интересует человек; насколько это верно свидетельствует мое пребывание в Риме. Когда я мысленно возвращаюсь к этому времени, в моей памяти пробуждается только одно маленькое событие. Я предпринял со своим товарищем небольшую прогулку в Монте-Пинчио. Внизу, у подошвы горы, стоял восхитительный ребенок с большими черными глазами. Это был настоящий тип итальянского ребенка из народа. <…> Все прочее теперь исчезло из моей памяти. И происходит это потому, что я занимался народом больше, чем прекрасною природою, которая меня окружала, и произведениями искусства”.
(Р. Левенфельд у графа Толстого, “Биржевые ведомости” 1898 г.)
О продлении жизни:
“Последний вопрос, мною поставленный, касался замечательного открытия Мечникова. Я полагал, что граф, как человек старый и больной, очень заинтересован решением задачи продлить человеческую жизнь. Но этого не оказалось. Он только сказал, что об открытии Мечникова слишком много все говорят, тогда как это дело темное и определенного покуда ничего нет.
– И нужна ли еще человечеству эта удвоенная и утроенная жизнь? – задумчиво сказал Толстой”.
(Из беседы с С. Орлицким, “Русский листок”, 1900 г.)
О творчестве:
“– Это верно, я работаю теперь над новой вещью из народной жизни, – продолжал он. <…> – Чувствую склонность писать для народа, тем более что это мне всегда труднее дается, а следовательно, работа эта лучше, так как на нее тратится более сил. Роман пишется легко, с удовольствием. Но сочинение для народа требует упорного труда, долгого размышления, а потому и кажется мне более ценным”.
(Из беседы с Н. Нильским, “Новости дня”, 1900 г.)
О славе:
“ –При отсутствии удовлетворения, ощущаешь еще какую-то тяжесть, чувствуешь некоторую ответственность за себя…Как бы это сказать? – уподобляешься человеку на корабле, в руках которого находится рупор. Нельзя же в этот рупор говорить всякие глупости…Известность не может принести удовлетворения, когда есть иные, высшие стремления, чем слава”.
(Из беседы с Н. Нильским, “Новости дня”, 1900 г.)
О газетах:
“ Затем Л.Н. поинтересовался моим занятием, т.е. занятием газетного хроникера. Подумав, он сказал:
– А ведь это дело хорошее и интересное. Благодаря ему, что случилось в одной части города, становится известным в других частях; что случилось в городе – становится известным в России, в Европе…Дело полезное – сообщать; оно способствует единению людей между собою.
(Из беседы с Н. Нильским, “Новости дня”, 1900 г.)
Об автобиографии:
“ –Я автобиографии не признаю и никогда этого не сделаю. Автобиография!..Ведь это что такое? Человек пишет о самом себе..хорошее скажет, – все дурное замолчит…Ведь это так естественно! Кому, скажите, охота прорези свои на вид ставить – нате, мол, любуйтесь!..Или наоборот: намеренно одно дурное выставить, еще подбавить, чего и не было: вот такой я грешник!...Выйдет тоже плохо..уничижение паче гордости, говорят…”
(“Одесские новости”, 1902 г.)
Принято считать, что периодика не живет долго. Вчерашняя новость перестает быть новостью, а высказанное месяц назад уже не имеет силы. Но исключения тоже бывают. Например, когда на тонких газетных страницах прямая речь Льва Николаевича Толстого. В таких случаях даже столетие спустя мы имеем счастливую возможность почувствовать себя корреспондентом “Одесского листка” А. Гермониусом-Фином:
“Беседа с графом всегда возвышает душу, такая успокоительная для измученного человека, приходящего именно отвести у него душу в наш нервный век противоречий, и сомнений, и беспокойства, – что, мне думается, нет человека в мире (по крайней мере мне известных), кто мог бы словом, советом и беседою помочь ближнему, как он”.