Признайтесь, как часто вам доводилось ставить под сомнение собственную реальность? Быть может, в часы изнурительного недосыпа, когда материя мира истончается и просвечивает, обнажая свой иллюзорный каркас? Или под действием алкоголя, когда логика меркнет, уступая место хаотическому потоку, и знакомые очертания вещей начинают плыть, как в дурманящем мареве? Именно этим навязчивым, экзистенциальным вопросом о зыбкости восприятия и природе реальности Кристофер Нолан был одержим с самой юности, и фильм «Начало» — в оригинале «Inception», что дословно переводится, как «зарождение» или «внедрение» — это не просто кино, а сумма многолетних интеллектуальных изысканий режиссера, визуализированная философская концепция, облечённая в форму головокружительного блокбастера об архитектуре разума...
Набирая этот текст сейчас, я неизбежно проваливаюсь в ту самую, пахнущую детством бездну, где всё впервые. Помню, сквозь толщу лет: девятилетняя, в летнем лагере, с его вечными ранними подъемами, овсяной кашей на завтрак, гитарными переборами у костра... И болезнью: помню этот изолятор, эту внезапную, почти блаженную отстраненность от суеты, когда мир сужается до размеров белоснежной палаты и неудобной постели. А еще помню ее — девочку-олицетворение самой что ни на есть кажущейся недосягаемой взрослости, из первого, старшего отряда. Соседку по несчастью или, быть может, по счастью. Был у нее планшет, тогда еще диковинка, и на экране его разворачивалась вселенная «Начала», таинственная и манящая, как сон наяву. Я впилась глазами в экран, впитывая каждую секунду, каждый поворот сюжета, еще не осознавая до конца, но уже понимая нутром, это иное, это навсегда. И первое, самое жгучее, почти животное желание, испепелившее меня по возвращении домой — досмотреть, дожить, допонять. С начала. До самого финального кадра. А потом была одержимость. Сладостно-изматывающая, что заставляет день за днем после школы, словно заведенную, запускать этот фильм. Я жила в нем, я дышала его атмосферой, я ловила новые, упущенные прежде детали. И, конечно, с исступлением фанатика пыталась втянуть в свой мир подружек: «Смотрите, это же гениально!», а в ответ скулы сводило от их скулящего, плоского: «Да ну, скукотища». Их души, должно быть, в силу возраста оставались глухи к этой симфонии разума, и я замыкалась в своем кинематографическом одиночестве, этом сладком затворничестве души, познавшей откровение...
Что такое идея, в сущности? Неосязаемая птица, вспорхнувшая где-то в глубинах сознания. Доминик Кобб научился ловить этих птиц прямо на лету, в чужих снах. Он был браконьером в заповедниках души, выходя из них с добычей — секретной информацией, которую не под силу выкрасть ниоткуда, кроме как из чужого сознания. Но в одночасье ему предложили стать не браконьером, а селекционером. Не поймать, а подбросить в чужое гнездо яйцо, выращенное в инкубаторе, и заставить принять его за родное. Посадить мысль. Привить. Задача из разряда тех, что пахнут серой и преисподней. Но и плата была не от мира сего — возвращение. Прощение. Стряхнуть с себя, как липкую паутину, годы изгнания. Увидеть лица детей, не искаженные обидой. Ради этого он был готов стать кем угодно — и браконьером, и сеятелем. Лишь бы найти дорогу домой.
Сама идея «Начала» ослепительна. Это не просто «фильм про сны», а стройная, многоуровневая архитектура, где каждый элемент работает на общую концепцию. Операторская работа здесь — шедевр кинематографической инженерии. Нолан не просто показывает нам действие, он заставляет мозг одновременно удерживать четыре временные линии, создавая невероятное напряжение. Мы чувствуем этот нарастающий гул приближающегося падения фургона, которое на уровне Лимба растягивается в вечность. Сцены, где Париж складывается пополам, бесконечные лестницы Пенроуза, потеря гравитации в отеле — это не просто крутые спецэффекты, это визуальное воплощение сновидческой логики, где законы физики условны, а пространство подчиняется эмоциям. Это то, как сны чувствуются, а не просто выглядят...
Итак, «Inception» озарил большие экраны аж пятнадцать лет назад и был с восторгом принят как критиками, оценившими киноленту за сложность и глубину, так и зрителями, которых, как мне кажется, изначально подкупил именно актерский состав. Да-да, каст здесь — это абсолютный джекпот!
Леонардо ДиКаприо в роли Доминика Кобба является безусловным эмоциональным стержнем фильма, умудряясь с нейрохирургической точностью соединять в себе черты холодного профессионала, архитектора чужих сновидений и убитого горем супруга, годами изнемогающего от чувства вины. Именно через его боль, его сомнения и его навязчивую мысль зритель чуть ли не на физическом уровне ощущает проблематику фильма: где заканчивается сон и начинается реальность? Марион Котийяр (Мол) выполняет, пожалуй, самую сложную роль. Ее персонаж отождествляет не просто «злодея» или «призрака прошлого», а воплощение самой идеи, которая, как вирус, поражает любую, даже самую прочную и продуманную конструкцию. Котийяр одновременно соблазнительна, трагична и ужасающе опасна, ее сцены с ДиКаприо наполнены токсичной страстью и всепоглощающей болью, что делает их одними из самых запоминающихся в фильме. Она будто служит живым напоминание о том, что наши внутренние демоны всегда с нами, особенно когда мы блуждаем на задворках царства Морфея. Джозеф Гордон-Левитт (Артур) здесь воплощает точность и профессионализм. Его персонаж — правая рука Кобба, скептик и реалист. Гордон-Левитт придает Артуру не только обаяние, но и невероятную физическую убедительность, что особенно ярко просматривается в кульминационной сцене боя в невесомости, которую он исполнил практически без дублеров. Том Харди (Имс) и Эллен (ныне Эллиот, но это совсем другая история) Пейдж (Ариадна) — словно полярные противоположности, которые идеально вписываются в общую динамику. Харди, демонстрирует весь свой фирменный шарм и ироничный цинизм. Его Имс — это «не просто вор, а имитатор», мастер подделок, который привносит в напряженную атмосферу столь необходимую долю юмора, в то время как Пейдж является аватаром для самого зрителя. Ариадна — любопытный и гениальный архитектор-новичок, которому Кобб вынужден объяснять правила, именно посредством ее глаз мы постигаем законы мира «Начала». Кэн Ватанабэ (Сайто) добавляет фильму веса и серьезности, его спокойная, почти монументальная игра, как инвестора и единовременно «клиента», задает всей миссии высокие ставки. Даже второстепенные роли исполнены безупречно: Том Беренджер в роли циничного дяди Роберта Фишера, Киллиан Мерфи как ранимый и запутавшийся наследник, чье подсознание становится полем битвы, и Дилип Рао как химик, создающий мощные усыпляющие смеси. Так, работая, будто единый организм, актеры и их персонажи существуют в абсолютной гармонии, как сыгравшиеся инструменты в симвоническом оркестре, и превращают сложный научно-фантастический триллер в глубокую человеческую драму!..
Что касается «оркестра», то есть музыкального сопровождения: партитуру для этого виртуозного ансамбля написал Ханс Циммер. Саундтрек «Начала» — это не просто музыка, а скорее сердцебиение фильма, активный участник повествования, его фундамент. Циммер создал не просто фон, а отдельного персонажа, служащего отождествлением эмоций, которые испытывают герои на протяжении всего фильма. Звуковой ландшафт вселенной «Начала» — гулкий, подавляющий, меланхоличный и вдохновляющий одновременно. Даже по прошествии лет эта работа остается вершиной в карьере композитора и одним из самых важных и влиятельных саундтреков в истории современного кино. Это музыка, которую не просто слышишь, а ощущаешь физически, которая заставляет верить, что одна нота, растянутая во времени, может быть страшнее и эпичнее целой симфонии.
Тем не менее, как бы я горячо не любила «Начало», парадокс его кроется в том, что зачастую достоинства оказываются фатальными недостатками. Меня до сих пор терзает вопрос относительно технической стороны погружения на более глубокие уровни: нам показано специальное устройство, существующее в реальности, благодаря которому участники операции оказываются в одном сне, но... как работает этот аппарат внутри чьей-то фантазии? Гениальная сюжетная конструкция, по факту, слишком идеальна, слишком стерильна, чтобы быть по-настоящему сновидческой. Сны в «Начале» удивительно логичны и рациональны, больше напоминают квестовые миры с четкими правилами, охраной и целью, но разве такие настоящие сны? Где абсурд? Где внезапные и безумные метаморфозы? Где смутные, не поддающиеся описанию ощущения? В них нет истинного хаоса, иррационального страха или невыразимой радости настоящего сна. Они эффективны, как швейцарские часы, и так же бездушны. Но сглаживает все шероховатости... воистину гениальный открытый финал. Вращающийся, но не падающий волчок (тотем, благодаря которому главный герой определяет реальность происходящего: если падает, значит не сон) заставляет затаить дыхание. Помню, я могла часами рассуждать: упал он или нет? Но здесь и кроется самообман. Этот вопрос сам по себе ловушка. Он заставляет нас поверить, что от ответа на зависит всё, а на деле, Нолан дал нам ответ гораздо раньше. Мы видим, как Кобб в финале не смотрит на волчок. Он видит лица своих детей, оборачивающихся к нему — то, чего подсознание никогда не позволяло сделать раньше. Он обретает мир и покой. Его больше не волнует, реальность это или сон. Его выбор в принятии. Финал — не вопрос к зрителю, а окончание внутреннего пути героя, однако мы так увлечены игрой, что предпочитаем игнорировать эмоциональную развязку в пользу головоломки. Мы соглашаемся на самообман вращающегося волчка, потому что это была прекрасная игра, и в этой игре скрывается самая настоящая, хоть и не запланированная, гениальность. Таким образом, «Начало» для меня — это фильм, после которого неделю ходишь и смотришь на мир боком, искоса. Проверяешь его на прочность. Вот оно, истинное кинематографическое наваждение Кристофера Нолана. Он, по сути, сделал со зрителем то же, что и Кобб со своей женой — поселил идею, и она продолжает тихо, неотвратимо прорастать сквозь мягкие ткани мозга, заставляя снова и снова возвращаться к одному единственному вопросу: а что, если всё это — всего лишь чей-то долгий, странный сон?
Автор: элли мАлина