Текст довольно большой. Я прекрасно сознаю занятость современного человека и, возможно, такие простыни никто не будет читать. Но мне не хотелось оставлять написанное в столе.
***
Лето выдалось суетливым. К его окончанию я больше устал, чем отдохнул, хотя обычно летняя пора с её паузой в учёбе детей дарит родителям возможность вздохнуть свободнее. Отношения наши с женой давно пришли к тому состоянию, которое называют в народе "всё непросто", и в начале сентября, в первые дни своего отпуска, поругавшись в очередной раз с женой, а затем ещё и с детьми, я купил билеты на поезд и на следующий же день оставил Москву за спиной.
В попутчики попались мне уже давно немолодой мужчина и женщина средних лет. Слово за слово и вскоре на столе оказалась бутылка хорошего испанского вина, извлечённая мужчиной из заблаговременно подготовленных тайников сумки; спустя непродолжительное время присоединилась к нам и женщина, чуть позже - и следующая бутылка испанского.
Женщина и рассказала нам историю, которой хочу поделиться с читателями.
Внешность женщины была интересна тем игривым и даже лукавым взглядом, каким награждает природа натуры, склонные к авантюрам, к действиям, которые кажутся порой лишёнными смысла, а тем более выгоды, большинству людей, привыкших рассуждать здраво, а, быть может, попросту не привыкших рассуждать.
В не столь далёком прошлом Анне было тридцать восемь лет, младший сын только начинал ходить в садик, но Анна совсем не хотела, что бы он туда ходил, однако трудности с деньгами, а вернее всего настойчивость мужа, заставили её выйти на работу, а маленького Серёжу пришлось каждое утро отрывать от материнского сердца и отдавать чужим женщинам, по странным обстоятельствам называющимися воспитателями.
Анна не чувствовала в себе амбициозных и денежных стремлений, она, вообще, не сказать, что чувствовала в себе какие-то стремления - жила и жила, как ей казалось, именно по тому закону, какой принято называть "как все".
Накручивающийся семейный километраж довольно быстро показал Анне её существенное отличие в важнейших жизненных взглядах от родного мужа, но Анна, всё так же прикрываясь щитом "как все", продолжала катить по выбранным рельсам своей женской судьбы.
До того, как полностью слиться с осознанием себя семейной женщиной (а случилось это не вдруг, не на выходе из красивых дверей Дворца бракосочетания), Анна мыслила о мужчинах, как о людях, живущих мечтой, ей самой хотелось обхватить любимого мужчину за шею, прижаться к нему, и, обдуваемой встречным ветром, прикрываемой мужской спиной, мчать вместе к этой мечте.
Однако муж Анны был человеком прагматичным, возможно, до жадности, но Анна, для которой мужская жадность хоть и была сильно отталкивающей, из-за влюблённости, из-за желания и предвкушения большого чувства не замечала или не хотела замечать вначале их отношений таких качеств в своём мужчине. Со временем, по мере остывания влюблённости и прояснения зрения, она отчётливо рассмотрела в муже если не отсутствие каких-либо мечтаний, то уж точно не присутствие возвышенных и красивых идей.
Позже и привычное "как все" стало Анне тесно, она начинала чувствовать, что, возможно, она и не такая "как все". Убеждённость в этом добавляли ей подруги (скорее, знакомые), в значительном числе если не по нескольку раз, то хотя бы по разу успевшие оформить развод.
Нарастающая отдалённость в отношениях с мужем, подкреплённая почти полным прекращением общения с бывшими подругами, скоро усугубилась и трудностями с деньгами. Хотя вернее было бы сказать, что это были всё те же трудности в отношениях с мужем, потому как щедрая природа поделилась с Анной таким свойством личности, какое встречается у людей, рождённых в наш мир не для накопления материальных средств, а для умения высмотреть в нём красоту и передать её затем другим - людям не столь зоркого зрения. Свойство это заключалось, если можно так выразиться, в слабой любви к деньгам. Бил в набат о нехватке денег её муж, в то время как Анна сколько могла, пыталась его убедить в том, что ничего страшного не происходит, что не стоит тратить столько нервов и времени на решение так называемого финансового вопроса.
Насилу она сумела отговорить мужа от покупки квартиры по ипотеке, хотя и пришлось им первое время жить вместе с её родителями.
Её родная бабка, глядя на несуразное начало семейной жизни любимой внучки, оглядевшись по сторонам белого света и не высмотрев больше причин в нём задерживаться, приняла решение о переезде на самые верхние этажи, а молодая семья внучки поселилась в её скромном однокомнатном жилище.
Анна, "русская душою", вполне уютно жила под знаменем русского же "в тесноте, да не в обиде", но муж, впитав, быть может, европейского духа свобод, стремился к большим просторам. Как считала Анна, они вполне могли жить на зарплату мужа и её подработку репетиторством, но муж так не считал... И она уступила - вышла на полный день. Далось ей это с большим трудом - никак не могла она отделаться от чувства вины перед детьми, и хоть подчинилась давлению мужа, чувствовала, что обкрадывает и его - не доставало ей уже сил дарить свою женственность в желаемых ей самой объёмах ни мужу, ни детям.
Однако и её выход на работу дело не поправил. Пришла старость за родителями мужа, и немаленькая сумма денег потекла в удержание стариков рядом, здесь, на земле, хотя и открещивались они как могли от помощи, словно сорвавшиеся альпинисты, пытающиеся разомкнуть карабин, что б не утянуть за собой других.
Затем ещё что-то навалилось: дурная родня с кредитами, конфликты мужа на работе, одним словом, атмосфера в их доме становилась хуже день за днём и год за годом, и раздражительность и неудовлетворённость каждого члена семьи тоже только возрастала.
На фоне этой бесконечной погони за достатком и карьерным признанием (ко всему этому стремился муж) росли дети, словно отброшенные в сторону, что бы не мешаться под ногами взрослых, занятых решениями серьёзных задач. Анна чувствовала женским сердцем, что сыну и дочери не хватает "полива", что больше становится у них конфликтов друг с другом, что меньше спешат они к ней по вечерам рассказать о прошедшем дне, что муж всё чаще уезжает на выходных с друзьями и всё меньше становится у них в семье искренних разговоров.
Меж тем на улицах множилось количество чужих лиц, всё громче звучал их язык, всё реже Анна видела молодых мам с колясками. И всё чаще ей самой стали являться во сне воспоминания о молочной кухне, на которую больше она теперь никогда не пойдёт...
А почему никогда не пойдёт?! Кто такое право у неё забрал? Отсутствующие деньги забрали это право? Тот факт, что она не может похвастаться толстым кошельком, выдаёт ей запрет на рождение родного сына или дочери? Или, может быть, квартира забрала у неё такое право? Слишком она тесна для приходящего в мир пятидесятисантиметрового карапуза? Или запрет выдают будущие синие и красные дипломы высшего образования, которые вполне вероятно подросший ребёнок не сможет получить? Сколько ещё в мире таких запретов, которые вдруг отменили её материнскую любовь и заодно захлопнули дверь в жизнь перед маленьким человеком? А может,... муж запретил? Возможно такое? Возможно ли, что бы любящий мужчина запретил любимой женщине в великой потребности снова родить ребёнка? Нет, никогда такое невозможно. Значит это какой-то нелюбящий мужчина, значит лжёт он про свою любовь, нет в нём любви.
Так размышляя и раз за разом выводя мужа на разговоры о ребёнке, и так же раз за разом получая решительные отказы мужа, в конечном счёте Анна успокоилась. Но и отдалилась от мужа. Все те нагромождения их семейных нестроений получили завершающее оформление этим его отказом, этой глухотой мужа к её пульсирующему материнскому чувству.
И сбросив с себя груз попыток достучаться до мужа в надежде на слух его любящего сердца, Анна в итоге разрешила себе то, на что разрешение ей выдала сама природа - природа, которой нет дела ни до уровня доходов семьи, ни до размеров предполагаемого жилища малыша, ни до разрешения и запретов окружающих, ни до мнения даже родного мужа. Анна решилась родить. Потому что она хотела. Снова. Стать. Матерью. Естественно, от мужа, естественно в семье. И долго ль женщине, умеючи?...
Сама для себя Анна решила, что родит во что бы то ни стало, она была готова к любой реакции мужа, была готова к его словам про аборт, но она сказала себе, что если только муж станет упорствовать в своём желании аборта, то она выбросит этого человека, по инерции продолжающего называть себя её мужем, из собственной жизни, как драного бешенного кота,... и он не стал, не произнёс ни единого слова про аборт, и, вообще, воспринял новое для него известие удивительно спокойно, вероятно потому, что сам внутри сознавал правоту Анны и чувствовал собственную неправду. А потом, когда родился сын, он плакал, Анна видела его слёзы и плакала сама, слёзы скользили тонкими струйками по её лицу, а она, не вытирая их, подошла к мужу, уткнулась в его плечо, и только вздрагивала от тихих рыданий счастья, каким-то невидимым зрением одновременно видя и его попытки спрятать мокрые глаза. Он наклонял голову к её волосам, словно пытаясь таким образом обнять жену, так как руки его были заняты замотанным в кулёк сыном, неожиданно смолкнувшим у него на руках после того, как он качнул его несколько раз. Потом он отдал жене этот маленький ватный кулёк, а сам осыпал её волосы и лицо поцелуями, ощущая солёный вкус слёз её счастья, их общего, одного на всех, на всю их прибавившую в росте семью, счастья.
Удивительным образом, несмотря на уход Анны в декретный отпуск, и последующее похудение семейного бюджета, их финансовые дела напротив обрели дополнительную твёрдость, хотя возможно, это Анне так казалось, но больше в их семье не поднимались разговоры о нехватке денег, а муж, бежал с работы как угорелый и сам, по собственному почину, без всяких к тому усилий жены, вставал ночью к плачущему малышу, ходил с ним по тихой ночной комнате и чувствовал крепость своих мужских рук, которым крепость предавал, вполне вероятно, спящий на его руках сын.
А спустя недолгое время, ночью, когда гвалт от их неугомонной троицы давно стих за тонкой стеной, и они лежали в безмолвной мгле, ещё не успевшие обсохнуть от испарины пота, он вдруг повернулся к ней, слегка приподнявшись и подперев голову рукой, долго смотрел на очертания её лица, сквозь темноту улавливая едва заметную её улыбку, потом запустил пальцы в её тёплые волосы, повлёк к себе и почти беззвучно на выдохе прошептал: "Для ровного счёта нам не хватает девчонки...".