Сашка позвонил мне после обеда. Я ждал его звонка, прислушивался, не раздастся ли трель из коридора, то и дело выглядывал, натыкаясь на снующую туда–сюда соседку, бабу Машу. Потом, совсем измаявшись, взял отцовский паяльник и сел чинить радиоприемник. Мария Петровна опять уронила его со стола, каялась, молила о пощаде, и я, как настоящий мужчина, кивнул, мол, починю, хозяин же! В нашей коммуналке жили мы, баба Маша, старик–сапожник и бывшая спортсменка–пловчиха, тетя Римма. Кому как ни мне следить за хозяйством?! Так, по крайней мере, говорила баба Маша…
В электрике я стал разбираться тогда же, когда подружился с Сашкой, записавшись в клуб радиолюбителей, мне было интересно.
А Саша ходил туда потому, что в это время, с пяти до шести, его мать давала на дому уроки музыки. К ней приходили скромные, вытянутые по струнке мальчики и девочки, «чистенькие» до отвращения, с нотными тетрадями и папками. Сашка их ненавидел. Почему? Он считал, что они все «с приветом», что занимаются ерундой, тренькая на своих «пианинах». Но это были слова.
А в душе у Сашки кипело другое. Мама, Леночка. Она никогда не принадлежала ему. Никогда. Через десять месяцев после его рождения она уже вышла на работу.
— Пианистка! Не может жить без сцены, вы же понимаете… — пожимал плечами Сашкин отец, Геннадий Васильевич, оправдывая жену перед соседями. — Творческие люди, они все такие!
Сашу в–основном воспитывала бабушка, Тамара Николаевна, мама Геннадия Васильевича. Она жила двумя этажами ниже в том же доме. Это было очень удобно.
Утром Леночка, наведя красоту и накормив сына, сносила его на руках к свекрови, долго целовала в румяные щечки, а Сашка хватал ее за волосы, чем сильно раздражал, ведь Леночка только что причесалась, закрепила шпильками сложную прическу, мучалась с челкой, которая, экая шалость, никак не хотела ложиться легким витком.
— Ну всё! Всё, Саша! Мне пора! Тамара Николаевна, заберите его! — наконец срывалась с места Лена, легко сбегала по лестнице, стучала каблучками, а Сашка смотрел ей вслед. Иногда всхлипывал, иногда просто недовольно сопел.
— Что? Упорхнула твоя мамаша? Ну ничего, мы и без нее справимся! — уверенно кивала баба Тома и несла Сашку в комнату.
Она читала с внуком книжки, рисовала, играла в машинки, оставшиеся от Геннадия Васильевича, а потом шла гулять…
Александр рос довольно самостоятельным ребенком, как будто ни в ком не нуждался, но вот эта тоска по матери, рождавшаяся, видимо, вне его понимания, кровная, возникшая еще в утробе, не уходила.
Мать уходила, а тоска – нет.
Когда Саша уже учился в школе, мать сильно простудилась, долго болела, кашляла, а потом у нее стали слабеть руки. Они немели, Лена то и дело сильно растирала ладони друг о друга, носила теперь теплые перчатки и скоро совсем ушла из концертной жизни.
Матвей Федорович, руководитель их оркестра, раз пять прибегал к ней домой, чуть ли не в ногах валялся, просил, умолял вернуться.
— Лена! Ты же понимаешь, что без тебя это всё ерунда! Без тебя нас не станут слушать! Ты же талант, ты самородок! Давай найдем врачей, спасем тебя, и ты снова… Леночка, солнышко, ну время–то какое! Ведь сама понимаешь! А за гастроли заплатят. И ты при деньгах будешь. Хочешь, я тебе премии буду выписывать? Хочешь, путевку сделаю? На море, хочешь? Но это потом. А сейчас надо поработать!
Он целовал ее руки не стесняясь, не краснея, жадно касаясь своими пухлыми, влажными губами. А Лена только вздыхала.
— Нет, Мотя. По крайней мере не сейчас. Может быть когда–то… Мне надо сделать перерыв. Так и сказали твои хваленые врачи. Ну всё, всё… Давай лучше пить кофе и говорить о ерунде! — Она вставала, вынимала из шкафчика турку, плескала туда воды, сыпала терпко пахнущий молотый колумбийский кофе и включала конфорку.
А что же Саша? Саша приходил домой и слышал, как на кухне смеется своим трубным смехом Мотя, а мать щебечет, звенит ложечкой в фарфоровой чашке.
— Саша, ты? — как будто разочарованно спрашивала Лена. — Подожди полчасика, Матвей Федорович по важному вопросу пришел, мы поговорим, а потом я тебе обед разогрею.
— Я поел, — с досадой бросал Санька свой портфель в комнату.
— Тогда делай уроки.
— Да, молодой человек, надо учиться! Учиться и не лениться! — смеялся Мотя, выпячивая свои жирные от эклера губы…
Сашка, пока мы ковырялись на кружке радиолюбителей, как–то сказал мне, что, будь он посмелее, ударил бы Матюшу прямо в нос.
— Ну и ударил бы! — пожал я плечами.
— Нет.
— Почему? Боишься, что накостыляет он тебе? — хмурился я.
— Нет. Не могу, и всё! — бурчал Сашка и отвернулся. Его паяльник начал шкворчать со страшной силой, и очередная микросхема полетела в мусорное ведро. — Этот Матвей Федорович — просто индюк! Напыщенный, дурной индюк! Приходит, когда отца нет дома, разваливается в нашем кресле, морочит матери голову, а она…
Тут Сашка вздыхал, махал рукой.
Зачем он все это мне рассказывал, я не знаю. У него так бывает – начинает вдруг изливать душу, а я слушаю…
Я раза три был у них в квартире еще до рождения Машки. Да, сестру Саши назвали Марией, как нашу соседку. И поэтому я стал звать Марусю «Малышом», чтобы не путаться. Но это уже потом…
У Саши в квартире было богато, благородно, интеллигентно. Много книг, гравюры на стенах, ковры на полу, люстры со сверкающими подвесками, «горка», полная хрусталя.
Зайдя в комнату, я замер, рассматривая граненые рюмки, стаканы, бокалы и графинчики.
— Нравится? Мать над всем этим трясется, боже ты мой! — закатил Саша глаза. — А по мне — так ерунда.
— Почему ерунда? — обиделся я за рюмки, а заодно и за тетю Лену. — Красиво. У нас такого нет. И что, вы из всего этого пьете?
— Да что ты! — отмахнулся Сашка, застыл на мгновение, а потом отодвинул стеклянную дверцу и вынул два бокала. — Мать не разрешает, бережет., мол, богатство, фамильная ценность. А для кого? Барахло это, а не богатство! Вот, пойдем молока выпьем что ли из «фамильного»!
Мы пошли на кухню, большую, у нас такая в коммуналке на несколько семей. Сашка вынул из холодильника бутылку, разлил по бокалам молоко, выдохнул себе в плечо, как будто будет сейчас будет пить водку, и отхлебнул молока.
Я тоже так сделал, пожал плечами.
— Скисло, — констатировал Санька.
— Ага! — согласился я.
И мы вылили молоко в раковину, помыли бокалы, поставили их на место.
А потом нам попало от бабы Томы за молоко, она хотела на нем что–то печь…
Уже потом, много лет спустя, мы стали использовать рюмашки и стопочки, толпящиеся за стеклом, по назначению. Поначалу это было противно, обжигало горло, душило, мы заходились кашлем, но потом становилось легко и весело. И тогда я наконец понял, зачем пьет мой отец и наша соседка, баба Маша, та, что постоянно роняет радиоприемник на пол…
Легко и весело…
Кажется, Сашка должен был так и жить – всё есть, квартира вон какая огромная, достаток, мать – музыкант, отец – архитектор, уважаемый человек, вещи всегда добротные, не то, что у меня… Продукты опять же! Мотя доставал им какие–то деликатесы, «подкармливал». А у нас в магазинах – шаром покати. Однажды баба Маша прибежала домой, выпучив глаза, и рассказала:
— Там мужик идет по улице с воот таким рюкзаком!
— И что же в нем? — равнодушно спросил мой отец.
— Я думала, картоха. Вы видели то, что выбросили у нас в «Диете»? Это слезы, а не картоха, хоть опять в деревню уезжай, горбаться на огороде! Так вот, я спрашиваю, где взял? Мне надо тоже! А он говорит, что, мол, там, в магазине на углу. И не картошка у него, а соль. Куда столько соли?! Но раз выкинули, надо брать…
А у Сашки на столе всегда хлеб с маслом и ветчинкой был — Мотя старался.
Но не жилось почему–то им легко и весело. Сашке не жилось…
… В один прекрасный момент Мотя куда–то пропал, не звонил, не беспокоил, а мама сообщила сыну, что с коро у него родится брат или сестра.
Мы учились в школе, горели идеями, рвались куда–то, ругали всё, что придумали до нас, и мечтали о том, как сломаем этот мир и построим новый.
А тут такое… Тетя Лена в положении.
— Она сказала, что я буду жить с отцом в его комнате, а она с новым ребенком в моей! — Да, Сашка так и сказал «с ребенком», пренебрежительно и сухо.
— Ну… — протянул я, — ну и ладно. Это же хорошо, Сашка! У тебя кто–то будет! Здорово же!
Мы даже собаку не заводили, потому что коммуналка и тесно. А тут ребенок…
Я обернулся, посмотрел на друга, но тот только усмехнулся.
— Здорово, конечно. Я слышал, как отец на кухне с бабой Томой разговаривал. Он считает, что ребенок этот не его, отец–то Матюша! Гадость какая! Я теперь домой не хочу идти! — Сашка сплюнул. Какой–то прохожий строго глянул на нас, покачал головой.
— Как это не дяди Генин? Ой, да ладно, Санька! Ерунда это всё! У тебя прекрасная мама и папа тоже. И будет у тебя брат или сестра! Это… Это… Ну в общем, ты счастливый!
Мне тогда тоже хотелось кого–то, хоть кого, даже сестру, хотя девчонки все плаксы и зануды. Но зато я бы был не один. Родители на работе, соседи тоже все в делах, а тут был бы кто–то родной, свой, союзник! Я бы его научил стольким вещам: выжигать лупой свое имя на фанерке, ловить головастиков, прыгать с крыши гаража кувырком, плавать, делать луки из палок, паять, я бы…
Но у меня, в смысле у моей мамы, никто не родится.
— Об этом не может быть и речи, сынок! Втроем–то тесно, а тут еще малыш, — покачала головой мама, когда я предложил ей тоже кого–нибудь родить. — Может, попозже, Коля, может, попозже…
А у Сашки родится скоро. И у них много места. Но Санька не хочет этого так, как я! Жизнь – несправедливая штука…
… — Приходи, — прошептал в трубку Сашка. — Погляди, какая она уродина!
Я всё бросил, выдернул вилку паяльника из розетки и помчался в прихожую.
— А чего ж радио–то, внучик? — поймала меня баба Маша. Она только что вывалилась из ванной с полным тазом белья, была красная, потная, запыхавшаяся.
— Потом! Дела у меня, баб Мань! Всё потом! — крикнул я.
— Вот те на! Дела… Шибко, видно, важные, раз такая спешка. Ну, поди сюда, воротник поправлю, — как маленькому, сказала мне соседка, протянула руку, но я увернулся, хлопнул дверью. Вышло, наверное, грубо, но я слишком торопился…
Из тяжелых, ватно–сизых туч валил снег. Валил так, что не было видно ничего и никого: домов, прохожих, деревьев. Всё в снегу.
Я влетел в Сашкин двор, прокатился на покрытой льдом дорожке. Откуда–то из–под арки мне засвистел дворник, но я только махнул рукой и, сорвав ушанку, ворвался в светлый, огромный, с кадками цветов подъезд.
Навстречу мне шла Тамара Николаевна.
— Николай? Куда? К Саше? Нет–нет! Не смей! — перегородила она мне дорогу. — Тетя Лена не велела никого и на порог пускать, боится, что дочка заболеет.
— Я тихонько. Нам надо уроки сделать, я один не справлюсь, — соврал я. — Да мы даже не подойдем к ней, честно! — Я мял и крутил в руках шапку, переминался с ноги на ногу.
— Ничего не знаю. Лена… То есть Елена Дмитриевна запретила! Коля!..
Но я уже бежал вверх по лестнице, топал и ронял на ступеньки снег.
Позвонил. Сашка открыл почти сразу, втащил меня внутрь, захлопнул дверь.
— Мать с отцом на какой–то вечер ушли, бабушка сейчас вернется. Давай быстрее. Она там, в моей комнате. Страшная, красная, вся в каких–то катышках, фу! — рассказывал он мне, пока я стягивал сапоги. — Тише только иди. Если она проснется, то будет орать, как резаная, меня убьют тогда!
Мы прокрались в комнату, подошли к коляске. Сашка приподнял платок, закрывающий младенца от света.
Я наклонился, посмотрел.
Маша спала. Шевелила губами, чмокала, гримасничала.
— Видишь, какая? Точно от этого Матюши! У папки с роду таких уродин не было! — шепнул мне на ухо Сашка, дернул за плечо. — Ну чего застыл? В музее что ли? Пойдем чай пить, отец пирожные принес!
Но я не хотел чай, пирожные, ничего не хотел. Только смотреть.
На Малыша, на ее нос пуговкой, на смешные губки, сложенные, как говорила баба Маша, «куриной попкой», на то, как шевелится ее личико…
Про себя я тогда и назвал ее «Малыш». Не Маша, не Маруся, не Мария, нет! Малыш.
— Ты очень счастливый человек, Сашка! У тебя же теперь есть сестра! — протянул я, вздохнул.
— А зачем она мне? Больно надо! — с обидой буркнул новоиспеченный брат. — И, слышь, ты уходи. Не надо тебе тут! — вдруг оттолкнул он меня от коляски. — Проваливай!
— Пока, Малыш! — кивнул я. — Пока, Саш. Ты не расстраивайся!..
Коляска закачалась, оттуда послышался то ли стон, то ли вздох...
… Санька ходил в школу злой, с ходу пинал стул, сваливал чьи–то карандаши и ручки, сыпались на пол из его портфеля учебники.
— Эй, ты чего? — кричали ему.
— Ничего. В глаз дать? — огрызался Саша.
Мы были тогда уже в девятом классе.
— Сань, ну что ты, правда? — пожимали все плечами. — Какая муха тебя укусила?
А его укусила не муха. Злость и обида. Родители уезжают на юг, на все лето, потому что Машеньке надо быть на воздухе перед школой, дышать соснами, загореть, ведь ей идти в первый класс. А Сашка остается.
— Ну, дружок, тебе же надо учиться, алгебру совсем забросил! — развел руками отец. — А Марусе не надо! — Он засмеялся своей шутке, хлопнул сына по плечу и…
И чуть не получил удар в ответ.
Санька был на грани. Он как будто тут лишний, ненужный, отщепенец. Его комната давно стала комнатой Машки и матери. Отец храпит по ночам, а вечерами смотрит телевизор, щелкает, щелкает программы, мешая сыну сосредоточиться на учебе. Мама опять ходит на работу, преподает музыку в каком–то училище.
А Маша… Маша в саду. С утра и до вечера, пока ее не заберет Сашка.
— Машеньку забирать будешь, спроси, как ела, что ела, не рвало ли ее сегодня, — наставляла его мама. — Пойдете, купи еще по дороге хлеба. Слышишь, Саша? Надо купить хлеба! Но не у нас, в дальнюю булочную идите! Понял?
Он понял. Всё давно понял.
Машку родили они, а на молочную кухню ходил он, в сад и из сада забирает сестру он, продукты теперь тоже на нем. И Машка постоянно ноет и липнет к нему.
А Саше противно.
Вот и вчера она опять разревелась на полдороги к булочной, стала хватать брата за ноги.
Санька тогда уже вымахал под два метра ростом, Маша едва доставала ему до пояса своими ручонками. Она была какой–то мелкой по сравнению со сверстницами. Но баба Тома говорила, что Геночка тоже так «отставал», а потом наладилось.
— Ну чего ты опять? Достала уже! Убери руки! — Сашка оттолкнул сестру.
— Саня! Санечка, я в туалет хочу! Мама опять будет ругаться, что я испачкала! Саня! — заикаясь и вздыхая, сказала Маруся.
— Чего в саду не сходила, ду рында! Вон кусты, иди туда! — ткнул он пальцем в сторону.
— Я боюсь, сходи со мной, ну пожалуйста, сходи! — канючила Маша, а потом охнула и замолчала…
Домой шли в тишине, Сашка тут же выстирал Марусину одежду. Девочка хотела помочь, но брат захлопнул дверь в ванную, велел испариться…
Я часто бывал у них дома, играл с Малышом, как и мечтал, научил ее рисовать корабли и подъемный кран, листал энциклопедии и рассматривал журналы. Малыш оказалась сообразительной и веселой, хохотала над моими шутками, жалела, если у меня случалась беда.
— Нет, всё же Сашка – очень счастливый человек! — сказал я как–то, сидя на нашей общей кухне.
— И чем же? Мать по гастролям этим своим коммерческим скачет, по заграницам, тоже мне, ансамбль «Березка». Открыли клапан, поперли в него людишки, эх… Отец тоже всё что–то темнит, — пожала плечами баба Маша. — Нехорошо! Непорядочно!
— Зато у него есть Малыш, — пояснил я, быстро допил чай, ушел к нам в комнату.
А вечером мама сказала нам с отцом о своей беременности…
И я до сих пор помню, как тогда вспотели у меня руки. Нет, я не был чувствительным хлюпиком, неврастеником или рохлей. Я занимался карате, тайком от родителей курил и умел ругаться.
Но, Боже мой, как же я был рад, что у нас будет еще кто–то! Не знаю, может я ненормальный, но уж какой есть.
Мама просила пока никому не говорить, и я скрывал свое счастье, но стал к ней более внимателен, заботился, опекал, оберегал. И отец тоже. Он даже как–то помолодел, стал молодцевато покрякивать и обливаться по утрам холодной водой, чем вводил в ужас бабу Машу.
А потом мама попала в больницу, и ребенка не стало…
У меня так и не родилась сестра или брат. Никогда.
Я отвез матери все, что она просила, шелестя в трубку своим тихим, бесцветным голосом, потоптался у окошка для передач. «Гинекология» смущала меня, было то ли стыдно, то ли неловко сказать, кому и куда мне надо передать вещи. И все узнают, что у мамы беда. И у меня тоже.
Домой после этого я не попал, на улице встретил Сашку с Малышом. Они шли с Машиных танцев. Она у нас балерина. Не у нас. У Саши.
Елена Владимировна опять была в отъезде, Геннадий Васильевич позвонил, сказал, что задержится. Мы накормили Малыша, усадили смотреть мультфильм, а сами опять ушли на кухню. Тогда я в первый раз напился, как говорится, «в хлам». И заплакал. Я рыдал, как Маруся, когда ей больно или страшно. И плевать, что Сашка испуганно смотрит на меня, плевать, что слезы текут и текут. Плевать. Я жалел себя, маму, отца. И своего нерожденного брата или сестру. Мальчик. Это должен был быть мальчик. Так сказала потом мама.
Приехал с работы дядя Гена, выгнал меня из квартиры, орал, чтобы ноги моей больше у них не было. А Малыш выбежала вслед, обняла меня, качающегося, сопливого, и, задрав голову наверх, тихо сказала:
— Давай, я буду твоей сестрой. Я с Сашей договорюсь.
Она все понимала, наша милая, маленькая Маруся…
И, наверное, тогда Саша что–то понял. Понял и полюбил Машку за ее сердце, огромное, его на всех хватало. А Саша в нем ведь жил с самого начала!..
… Господи, мне сорок пять лет, я уже сам два раза отец, не очень хороший, видимо, со своими «тараканами», но взрослый мужик, с «солью и перцем» в волосах, потому что рано начал седеть, я разменял четвертый десяток, должен был заматереть, ожесточиться от того, что происходит вокруг… Но нет, я такой же чувствительный и трепетный по отношению к родным.
Я помню, как испугался и насторожился, когда Сашка позвонил и недовольно сообщил мне, что Малыш встречается с кем–то, с каким–то хулиганом. И мы ходили «поговорить» с ним, тайком от Маруси, конечно. Но он, этот парень, оказался нормальным. Не хорошим, не плохим. Нормальным. И я был рад.
А еще я помню, как мне позвонила сама Маруся, Малыш.
— Коль, — протянула она. Машка тогда стала жуткая кокетка! — Я выхожу замуж. Ты придешь к нам на свадьбу?
И у меня внутри все рухнуло, сжалось. Я понял, что наш Малыш вырос. И мы его потеряем.
И опять нет! Мы дружим семьями, хоть и разные по поколениям, возрасту. Мы слушаем разную музыку и любим отдыхать в разных местах, но есть то, что выше всего этого – любовь Малыша и любовь к Малышу.
Если бы я был помоложе и холост, то давно бы отбил Машку у ее мужа. Но я женат, и моя жена – самая лучшая женщина на планете. А Малыш… Малыш — это моя сестра. И этим все сказано.
Благодарю Вас за внимание, поддержку и теплые слова, Дорогие Читатели! Вы - самые лучшие, чуткие, с горячей душой! И пусть у Вас все будет хорошо! А рядом будут те, чью любовь можно пить, и она никогда не иссякнет!
До новых встреч на канале "Зюзинские истории".