Прирождённые рабы!

«Вы—огромное большинство, по нечестию вашему прирождённые рабы, и рабство не только самое естественное ваше состояние, но может быть и самое счастливое». Михаил Меньшиков

«Страна может считаться православной и в то же время смердеть бытовым разложением, общим развращением нравов, доходящим до того, что ни одному человеку нельзя уже доверить казённый грош без системы кругового, изнурительного контроля, отнимающего у каждого гроша его половину».

Статья «Размышления», «Новое время», 15 мая 1911г.

Падают народы только нечестивые: эту основную истину христиане и язычни­ки должны твёрдо помнить, как закон счастья.

Праведный народ не падает, о чём удивительно сказал Давид: «Анге­лам Своим заповедает о тебе (Всевышний)—охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь, попирать бу­дешь льва и дракона».

В войне севастопольской—британский лев, в войне манчжурской—японский дракон заставили отступить Россию—это верный признак нравственного паде­ния народа нашего, двести лет непобеди­мого.

Не потому Россия уступила в Крым­ской войне, что находилась ещё в крепостном праве, а потому, что это великое по идее органическое строение общества, требовавшее благородства, к тому време­ни исподлилось и извратилось, и оба класса—властный и трудовой—потеряли есте­ственное сплочение.

И дворяне, и крестья­не перестали быть органами друг друга, необходимыми и незаменимыми, и нрав­ственно (точнее—безнравственно) разо­шлись задолго до отмены формального права.

Властный класс в праздности и распутстве изнежился и перестал быть властным. Трудовой класс в безхозяй­ном труде и в отсутствии культурного надзора начал терять трудовую способ­ность и высокий дух, порождаемый правильным трудом. Нечестие превысило, наконец, терпимую Богом меру, и лев наступил на нас.

Следующее 50-летие нравственная катастрофа только шири­лась: властный класс всё более терял инстинкты власти, трудовой класс всё бо­лее терял инстинкты труда. И вверху, и внизу пошло великое во всех слоях рас­путство, отмеченное пророком той эпохи—Достоевским. В конце полустолетия на­ступил на нас дракон.

Как «Мёртвые души» были предсказанием крымского по­зора, так «Братья Карамазовы»—ман­чжурского. Поистине страшный признак, когда вдохновенные свыше люди, наблю­дая родину, начинают обличать её! Близ­ка к такой стране карающая десница Божия!

Страна может считаться православной и в то же время смердеть бытовым раз­ложением, общим развращением нравов, доходящим до того, что ни одному человеку нельзя уже доверить казённый грош без системы кругового, изнурительного контроля, отнимающего у каждо­го гроша его половину.

Власть может по­читаться самодержавной и в то же время быть безсильной, чтобы справиться с анархией умов и воль и упадком духа народного, того, что Французы называют гением расы.

И православие, и самодержа­вие не создают этого гения, а сами черпа­ют из него свою силу, свою истину и красоту. Только из могучего корня идёт сильный ствол и железные по крепости сучья.

Можно ли ждать ярких и мощных явлений на корне народном, уже заглох­шем? Кричите, сколько хотите, об истинности православия, о «веках свя­тых»: всё это было в прошлом, нынче же мы имеем либеральных батюшек, толкующих о Тюбингенской школе, но­сящих крахмальные воротнички и читаю­щих Евангелие через пенсне.

Настоящее православие, искреннее, верующее в Бога в народно-русских поэтических пред­ставлениях, православие национальное было, да сплыло, или стремительно сплы­вает куда-то на глазах наших.

Куда сплывает? В безверие, в пошлый бап­тизм, в цинический нигилизм, в ту антихристову веру, которая отрывает земное от небесного и устанавливает ужасное богоненавистничество вместо древнего богопоклонения.

Напрасно дума­ют, что народ остановится на безбожии: дойдя до него, он по инерции перейдёт черту и выполнит весь отрицательный размах, дойдя до дьяволизма, до горь­ковского «дна». Вы думаете, культура нас остановит? Но в отдельных слу­чаях даже на верхах культуры, разве она остановила людей с высшим обра­зованием,—например, инженера де-Ласси и доктора Панченко в их охоте за челове­ческими черепами? Разве высшее образо­вание остановило инженера Шошина от того, чтобы облить серной кислотой кра­сивую девушку, ни в чём против него неповинную?

«Свобода! Равенство! Братство!»—кри­чат теперь чумазые граждане восточных стран, приходя в неистовый восторг от нового умственного условия, которого они совершенно не понимают.

Свобода, утверждаю я, вещь прекрасная, но вы до жалости к ней неспособны. Вы—огромное большинство, по нечестию вашему прирождённые рабы, и рабство не толь­ко самое естественное ваше состояние, но может быть и самое счастливое.

Раб­ство—всё равно, в какой форме,—есть замена внутренней воли—внешнею. (Выделено и подчеркнуто мной – Ред.)

У вас нет внутренней воли или слишком ощутительный в ней недостаток. Как будто нет даже этого органа в вашем организме. Просто порода такая безволь­ная, как существуют обезьяны без­хвостые.

То, что называется гением, та­лантом, благородством, чувством долга—всё это у вас лишь в самой зачаточной степени, и в итоге у вашей жизни нет нравственного двигателя.

Предоставленные самим себе, вы не знаете, что с собою делать, и центр драмы в том, что вам ничего не хочется делать.

Англичане жалу­ются, что миллионы Индусов решительно неспособны к цивилизации. В какие усло­вия их ни ставьте, давайте им просве­щение, землю, промыслы,—они лениво от всего этого отмахиваются; они едва ковы­ряют землю, и часто предпочитают лежать на солнце или бродить нищими, оспа­ривая у собак какие-нибудь отбросы. Даже голод теряет власть свою над этой че­ловеческой породой. Нет пищи,—ну что ж? Они и не едят, они худеют, пре­вращаются в скелеты, обтянутые кожей, и наконец умирают—почти без попы­ток спастись, почти без протеста.

А ме­жду тем, в века рабства их крепост­ные предки из-под плети, может быть, работали, были сыты, оживлены трудом, дисциплинированы трудом, тренированы трудом,—и вследствие этого были здоро­вы, сильны и счастливы.

Приблизительно то же говорят о массах персидского насе­ления. Это ведь тоже Арийцы, одна из лучших на свете рас. Подобно Индусам, втянутые в труд, они поражают евро­пейца умеренностью, выносливостью, силой, кротостью, словом—всеми доброде­телями хорошо дрессированного домашнего животного.

Но в условиях свободы и равноправия они теряются, они быстро делаются жертвой хищной эксплуатации, они залениваются, разоряются и впадают в ужасную нищету, физическую и мораль­ную.

Примеры подобной же нищеты легко указать в России с её—тоже арийским населением. Освобождённый от крепост­ного рабства народ не поднялся, а замет­но упал—и в самых разнообразных отношениях. Он вышел из постоянного, систематического труда, разорился, по­пал в лапы ростовщиков, запьянство­вал, заленился, надорвал своё питание, и заметно выродился. Водка, сифилис, го­лодовки, эпидемии...

На здоровый и крепкий в прежнем рабстве народ нападают великие и малые напасти, с которыми он справиться сам как будто не в силах.

Меня берёт иногда тяжелое раздумье: а что если большинство человеческого ро­да—прирождённые рабы?

Не совершают ли гуманисты грех против природы, из­влекая народ из состояния естественно­го, и не вводят ли его в состояние искусственное, может быть прямо гибельное?

Возьмите культурную собаку—как она, будучи избавлена от терзаний голода, глу­па, как она тяжела, ленива, ко всему на свете равнодушна! Она валяется, совер­шенно как Обломов, вечно сонная и хму­рая, как бы в оковах своего жира, в заточении своей свободы.

Сравните с нею деревенскую полудикую собаку, которая вечно ищет чего-нибудь съедобного, бе­гает, сторожит, лает, обслуживает стада, охотится за крысами, а временами вступает в бой с волками или с соба­ками соседней деревни.

Обезпеченная бур­жуазно, жизнь умственно понижает и со­бак, и людей—по крайней мере огромное большинство их. Люди от так называ­емой культуры становятся глупее и безобразнее, чем были. Сравните деятель­ного крестьянина-пахаря и его сына, разбогатевшего на торговле. Сын—Фома Гордеев—нажив богатства, только и умеет, что быть почти безпробудным пьяницей, безобразным дикарём-раз­рушителем, развратником. Разбить доро­гое зеркало, налить шампанского в рояль—дальше этих целей вдруг явившиеся средства чаще всего не идут. И тут во­все не недостаток образования.

Ведь здо­ровое невежество, невежество одарённых рас, есть наилучшее условие для прогресса. Никто не имеет такого волчьего аппетита к знанию, как талантливые невежды.

Наоборот,—дайте университетское обра­зование бездарному человеку, он остаётся таким же, как был, скотом в своих вкусах, развлечениях, в приложении избытка средств и сил.

Образованная чернь,—как она грязнит знание, прика­саясь к нему! Как она проституирует его!