Галка отвела с лица паутину, чихнула и начала стягивать душную штормовку. В лесу царил сентябрь. День был тёплым, даже душноватым, остро и щемяще пахло сухим листом, разогретым сосновым опадом и влажной землёй. Уже час Галина медленно двигалась по лесной обочине, то и дело скашивая взгляд в просвет между деревьями, чтобы не слишком удаляться от заросшей высокой травой дорожной колеи. Ловила себя на том, что машинально отыскивает взглядом зелёную махину отцовского Урала, досадливо морщилась, утирала со лба пот выцветшим зеленым рукавом.
Не было на лесной дороге зелёного старенького мотоцикла. Галка пришла пешком. Пять лет минуло с тех пор, когда отец, уже седой, но крепкий старик, привёз её, горожанку, на выходные вырвавшуюся к родителям в деревню, за грибами на своём Урале в последний раз. Ходил он тогда с трудом, кряхтя, переваливался через обросшие мхом заторы поваленных деревьев, часто присаживался на пенёк, вынимал из кармана пачку ядрёного «Ленинграда», закуривал. Лес тянул его по-прежнему, нутряным зовом шумящих ветвей, цоканьем белки, острым запахом рыжика на разломе. А сил пробираться по бурелому становилось всё меньше.
Галка любила ходить с отцом по грибы с самого детства. Нечастые эти поездки были для них молчаливым глотком свободы, сладостным побегом из молчаливого дома, вечно недовольной матери, у которой на каждый час погожего выходного дня припасены были бесконечные, бессмысленно-затяжные дела. Против грибных вылазок мать, однако, возражать не смела. Отец, грибник со стажем, все заветные места знал наперечёт, да и Галка была сборщицей внимательной и спорой. Уезжали они спозаранку. Ещё накануне, ворочаясь в душной избяной тьме, предвкушала она завтрашний подъём до свету, как загремят на крыльце тяжёлые отцовские шаги, как подхватится она, скорей заматывая приготовленный с вечера платок, торопливо натягивая сапоги, рассеянно отмахиваясь от причитаний матери, принимая сумку с шуршащим полиэтиленовым дождевиком, пакетом варёных яиц и вчерашними пирогами.
Скорей, скорей!
Взрыкивал мотоциклетный мотор, Галка ныряла в коляску, закидывалась брезентухой, щупала возле себя – на месте ли корзинки, не забыты ли кривые грибные ножики. Отец подмигивал ей, не поворачиваясь, боком, коротко дёргалась в углу рта сигарета, сильно и уверенно ухватывали руль короткие мощные пальцы. Урал грузно снимался с места, выворачивал в дорожную колею, оставались за спиной пропылённые домики, опостылевший огород, материнское укоризненное молчание.
Отец молчал тоже. Молча глушил мотор, молча выпутывал из-под брезента здоровые ивовые корзинки, молча и размашисто шагал через лес, молча кивал Галке, указывая взглядом на семейку блестящих масляных шляпок, угнездившихся под широкой еловой веткой, – слазь, мол, достань! Но его молчание было совсем другим, оно было дружелюбным, радостным даже. Когда отец взглядывал на Галку из-под лохматых своих седых бровей, нависающих над весёлыми чёрными глазами, никаких слов не надо было, чтоб понять, что означает этот взгляд.
– Посмотри, – говорил он, – какой отличный сегодня сентябрьский денёк, как светится сквозь вершины сосен высокое синее небо, а пахнет-то как, слышишь, дочка, и мы с тобою вместе, ты да я, и приготовлено для нас сегодня в этом осеннем лесном раёчке несметное количество крепких коричневых боровиков, и красных задористых подосиновиков, и весёлых мелких рыжих лисичек, а устанем, сядем на поваленное бревно, я закурю, ты очистишь яйца, сваренные вкрутую, разломишь горбушку, достанешь заботливо завёрнутую в бумажку соль. И будем мы сидеть вдвоём в прозрачной этой осенней тишине, и никаких забот у нас с тобой не будет.
Отцовское молчание было для Галки приглашением разделить этот отличный сентябрьский денёк с человеком, который страшно рад её, Галку, видеть, и ничем она его не раздражает.
Грибов набирали много. То ли и правда знал отец заветные грибные места, то ли была их сторона щедра на лесные дары – заходи в любой перелесок, да не ленись, наклоняйся. Да только, повзрослев и уехав из родной деревни, нигде больше не видала она такого грибного изобилия и такой прозрачной щемящей осенней красоты. Сперва она подросла, потом созрела, заматерела, начала уж стариться, а всё-таки каждый год не могла себя пересилить – в погожий сентябрьский выходной, приехав проведать мать, брала корзину и отправлялась в лес, где столько раз бродили они вдвоём с корзинами, отяжелевшими от крепкой, остро пахнущей грибным духом добычи.
Галка выломилась из бурелома на просвет полянки, где они с отцом обычно полдничали. Грузно опустилась на упавший ствол, густо покрытый мхом, вытащила из кармана штормовки пакет с парой сваренных вкрутую яиц, облупила, макнула во влажную соль. Где-то высоко вверху, в кронах деревьев, посвистывала мелкая пичуга. Спросить бы, кто. Да некого уж спросить.
Опёршись спиной на широкий ствол, она судорожно закинула голову, щурясь на небо сквозь вставшую в глазах радужную пелену, чтобы внезапные непрошенные слёзы закатились обратно. Наступал тот миг, ради которого она и выбиралась каждую осень в этот прозрачный осенний лес, шла одной и той же до каждой лужи в колее знакомой лесной дорогой.
Собирала грибы в плетённую отцовской рукой, с ручкой, замотанной изолентой, ивовую корзину. Взгляд привычно выискивал блестящие коричневые шляпки под низко опущенными ветками, и всё казалось ей, что не сама она их находит, а заботливо и бережно кивает ей на них кто-то добрый, весёлый и большой.
Галка сморгнула, чувствуя, как солёное и горячее скатывается в горло, и торопливо, опасаясь завыть в голос, начала негромкий бабий рассказ про минувший год.
– А старшая-то замуж вышла нынче, – бормотала она, отчаянно смаргивая набегающую солёную влагу и стараясь сосредоточиться взглядом на светлых перьях пробивающихся через густые лесные кроны облачков, – парень хороший такой. Добрый. Учёбу кончает. А младшая весной музыкальную школу закончила. Ох и играла она, послушал бы ты, как настоящие музыканты на концерте в филармонии, да ты в филармонии-то бывал ли? Хорошо играла, очень все хлопали, и учительница так уж её хвалила. А лето нынче было дождливое. Клубники видимо-невидимо, и картошка уродилась хороша, красная картошка-то, от тебя привезёна. Шесть мешков собрали. А за брусникой не бывала нынче, с работы не больно отпускают.
Немудрёный Галкин рассказ тянулся и тянулся, и радужная пелена перед глазами постепенно рассеивалась, заполняясь солнечной сентябрьской небесной голубизной, и солёные капли перестали стекать в горло. И, как много раз было это прежде, почудился ей за спиной чуть слышный щелчок зажигалки, и будто потянуло оттуда горьковатым табачным дымом сигарет марки «Ленинград», которые давно уж, как сказала ей сельповская продавщица, перестали выпускать.