Старый дедушкин дом в деревне был полон тишины. Не уютной, а густой, давящей, как ватное одеяло. После его смерти я приехала разобрать вещи, остаться на пару дней. Первое, что я заметила — мухи. Их не было видно, но по утрам на подоконнике в гостиной лежали десятки маленьких, высохших тельцев. Словно кто-то высасывал из них жизнь по ночам. Второй странностью был холод. Несмотря на летнюю жару, в доме всегда зябко. Особенно возле огромной, давно неработающей печки из ржавого металла. Воздух вокруг нее был ледяным.
Но самое жуткое началось ночью.
Я проснулась от звука. Негромкого, металлического, похожего на скрежет. Он доносился из гостиной. Я взяла тяжелый подсвечник и пошла на звук. В гостиной было пусто. Лунный свет падал на печку. Скрежет стих. Я уже хотела уйти, как услышала новый звук. Словно кто-то мелко и часто перебирал когтями по металлу изнутри. По самой трубе. Я замерла у печки, и в этот момент из темного зева топки на меня подул ветерок. Он был ледяным и пах пылью, старой золой и чем-то кислым, забродившим. И сквозь скрежет послышался шепот. Нечленораздельный, сиплый, как осенний ветер в сухих листьях. Я отпрянула, сердце колотилось. Шепот стих. Решив, что мне показалось, я повернулась к двери. И тогда он раздался снова. Уже не из печки.
Он исходил из радиоприемника на буфете. Старого, лампового, который не работал лет двадцать. Из его темного, пыльного динамика лился тот же сиплый, булькающий шепот. Теперь в нем можно было разобрать слова.
*…тесно… холодно… выпусти…*
Я в ужасе выбежала из дома на крыльцо. Деревня спала. Только у нашего забора стоял старый сосед, Николай, и курил.
— Что ты, Кать, ночью-то не спишь? — хрипло спросил он.
— В доме… там кто-то есть! — выдохнула я. — Шепчет… из печки, из радио…
Николай помрачнел, затянулся.
— Деда твоего предупреждали. Не слушал. Говорил, байки все.
— Что? О чем вы?
— Печку эту нашел он на разборке старой церковной сторожки. Притащил, вписал, красотой любовался. А она не для тепла была. Не для готовки.
Он посмотрел на меня усталыми, знающими глазами.
— Она для тихой молитвы, чтоб голос не уходил дальше комнаты. И для покаяния. Чтобы грехи свои нашептать да в огне сжечь. А если огня нет… они так и остаются там. Копятся. Им тесно. Им холодно. И они хотят выйти. И найти, кому бы пошептать на ушко.
Я обернулась, глядя на черные окна своего дома. В одно из них, в гостиной, будто мелькнула тень.
— Что… что делать? — прошептала я.
— Или растопить печь, да посильнее, — Николай бросил окурок. — Или уезжать. И никогда не возвращаться. Пока они не нашли тебя в городе.
На следующее утро я растопила печь. Забросила в огонь все дрова, что нашла. Пламя бушевало, жар был невыносимым. И сквозь треск поленьев мне почудился тонкий, высокий визг, вырывающийся из трубы. Когда огонь погас, в доме стало тихо. По-настоящему тихо. И мухи на подоконнике больше не появлялись.
Но иногда, в самой глубокой ночной тишине, мне кажется, что я слышу далекий-далекий скрежет. Словно где-то в системе вентиляции моего городского дома кто-то мелко и часто перебирает когтями по металлу.