Свекровь назвала мою дочь неумехой и бестолковой копией матери, когда она пришла ей на помощь

— Моя мать переезжает к нам, — заявил Дмитрий, откладывая вилку. — Не смотри на меня так. У меня больше нет сил мотаться через весь город дважды в день. Я не вправе ее оставить.

— Прекрасно. Но не рассчитывай на меня и ребят. Все заботы лягут на тебя.

— Неужели ты всерьез откажешься поднести ей стакан? — в его глазах читалось недоверие.

— Абсолютно прав, — кивнула я.

— Брось, ты же не сможешь. Я знаю твое доброе сердце, — он попытался обнять меня. — Она ведь мне дорога.

— Я сказала все, что думаю, — на этом разговор был окончен.

Людмила Сергеевна сразу меня возненавидела. При нашей первой встрече она осмотрела меня с ног до головы и молча вынесла приговор: «Ты не пара моему сыну. Безродная и бесприданница». Я уже собиралась бежать, но он умолял остаться, говоря, что просто не стоит обращать внимания на ее странности.

Игнорировать было невыносимо. Даже на нашей свадьбе она провозгласила тост за мое невероятное везение. Мол, ее Димка мог бы найти себе и получше.

С того дня я перестала с ней общаться. Муж навещал ее один. Мы прожили счастливо пятнадцать лет, вырастили замечательных сына и дочь. Свекровь же заявила, что не желает видеть «этих нагулянных ребятишек», что нас полностью устраивало.

Все изменилось, когда она сломала шейку бедра. Первые недели Дмитрий метался между работой, нами и ею. А затем принял свое решение.

С первого дня Людмила Сергеевна попыталась установить свои порядки.

— Между нами нет ни капли симпатии, — холодно сказала я. — Не ждите от меня помощи.

— Ах ты неблагодарная! — закричала она. — Это я подарила тебе такого мужа! Ты обязана меня боготворить!

Я развернулась и вышла, притворив дверь.

Тогда она принялась манипулировать детьми. Сын, Максим, сразу отказался. А моя добрая Лиза, ранимая девочка, откликнулась. Вечером она рыдала у меня на плече, рассказывая, как отнесла бабушке обед.

— Она сказала, что суп недосолен, а бульон мутный. Назвала меня неумехой и бестолковой копией матери. Потом потребовала перелить и положить еще хлеба.

В тот же миг я запретила дочери приближаться к ней. Дмитрий взорвался от злости. Он собрал вещи, забрал мать и уехал к ней. Приезжал лишь изредка.

Он вернулся домой только после ее полного выздоровления. Похудевший, с проседью у висков. Он опустился в свое кресло и прошептал то, о чем я знала все эти годы:

— Господи, какая же это невыносимая, тяжелая женщина.