Оставьте на минуту эти громкие, утомительные споры о вещах новых и, признаться, не всегда понятных душе. Подойдемте лучше сюда, к этому полотну, и помолчим вместе. Есть зрелища, перед которыми всякое слово кажется грубым и неуместным, и это, без сомнения, одно из них. Вы глядите... и вам чудится, будто вы и не глядите вовсе, а вдыхаете этот самый воздух, прохладный, чуть сырой, напоенный тем особенным, горьковато-смолистым и свежим запахом векового бора, который только что стряхнул с себя остатки ночной дремы.
Какая глубокая, торжественная тишина... Еще не проснулись птицы, не зажужжала надоедливо муха; мир еще пребывает в том первозданном, священном состоянии, которое предшествует и всякому звуку, и всякому движению. Медленно и плавно, словно во сне, поднимается из сырых ложбин лиловый, зыбкий туман, он цепляется за могучие, поросшие мхом стволы, окутывает их подножия мягкой пеленой, и оттого кажется, будто эти сосны-великаны не стоят на земле, а плывут, парят в этом утреннем, молочном мареве. Они - не деревья, нет; они - патриархи, молчаливые свидетели сотен и сотен таких же утр, и в их темной, почти черной хвое таится какая-то древняя, суровая мудрость.
И сквозь этот сумрак, сквозь эту сонную мглу, вдруг пробивается первый, еще робкий, стыдливый луч солнца. Он не заливает все вокруг ярким светом, о нет, - он лишь касается золотом верхушек самых высоких сосен, он теплится, он дрожит на них, словно боясь нарушить этот великий покой. Взгляните, как он, этот свет, пронизывает туман, создавая в воздухе какие-то длинные, трепетные столпы... и в этом кротком, печальном сиянии всякая хвоинка, всякая капелька росы на паутине вдруг загорается на миг своим маленьким, тихим огоньком.
А посреди этого лесного храма - жизнь, еще не знающая ни рефлексии, ни сомнений. Медведица, эта заботливая и немного неуклюжая мать, вывела своих медвежат на поваленное бурей дерево. Какое могучее было, верно, это дерево! И оно не устояло - сломалось, пало, и теперь его вывороченные корни, похожие на костлявые руки утопленника, торчат из земли, как немой укор всему живому. Но природа не терпит пустоты и скорби: на мертвом стволе уже играет новая, бессознательная жизнь. Посмотрите на этих медвежат: с каким наивным, детским любопытством они карабкаются по шершавой коре, как неловко один из них вглядывается в пропасть оврага... В их движениях нет цели, нет мысли; есть лишь невольная, слепая радость бытия, радость теплого утра и материнской защиты. И вся эта незатейливая, почти семейственная сценка кажется такой трогательной и такой... сиротливой на фоне этого вечного, равнодушного к их забавам лесного величия.
И вот, когда вы долго-долго смотрите на эту картину, в душе вашей поднимается какое-то странное, смешанное чувство. Это и умиление перед этой нетронутой красотой, и какая-то сладкая, тягучая тоска по чему-то давно утраченному, быть может, по тому самому детскому раю, где мир был так же прост, ясен и безопасен, как для этих маленьких, косолапых созданий. Вам вдруг начинает казаться, что вся наша жизнь, с ее страстями, с ее мучительными поисками истины, с ее вечной суетой, - это что-то наносное, болезненное, своего рода отклонение от этого великого, молчаливого закона природы. И хочется, ах, как хочется отрешиться от всего, войти в эту прохладную, туманную глубь, прислониться щекой к шершавому, смолистому стволу и слушать... слушать эту глубокую, донную тишину, в которой одной, быть может, и кроется ответ на все наши вопросы.
Это не просто утро в лесу. Это - утро мира. Это - вечное напоминание о том, что было до нас и что останется после. И в этой великой, немой красоте чудится не радость, нет... в ней чудится обещание покоя, которого мы, бедные, вечно ищущие, никогда, кажется, при жизни не найдем.