Я тебя не звала
Я не сразу поняла, что со мной что-то не так.
Сначала я даже не заметила. Первые недели всё можно было списать на стресс: новая работа, переезд, усталость, хронический недосып — классический рецепт срыва.
Я не удивлялась, когда просыпалась за минуту до будильника — с ощущением, что уже опаздываю, хотя день только начинался.
Сначала это были мелочи.
Я забывала, куда положила ключи — хотя отчётливо помнила, как убирала их в карман куртки. Обнаруживала открытую пасту на раковине, хотя закрывала её с утра. Пару раз казалось, что свет в прихожей горит, хотя я точно его выключала.
Однажды среди ночи я нащупала под подушкой телефон. В голосовых — сообщение, отправленное на незнакомый номер. Я нажала.
Шипение. Будто кто-то водил микрофоном по ткани.
Я удалила, не вслушиваясь. Просто усталость. Что-то с головой.
Но потом началось что-то с телом.
Я почувствовала это в метро. Сидела, вжавшись в угол, глаза закрыты, в наушниках — белый шум.
И вдруг — чёткое движение в пальцах левой руки. Три удара ногтем по подлокотнику. Сначала медленно. Потом быстрее. Ритм. Последовательность.
Я не сразу поняла — это не я.
Рука будто отделилась. Я смотрела, как она продолжает, а внутри — липкий страх. Как будто кто-то внутри репетирует быть мной.
Я сжала пальцы, убрала руку, зажала в кулак. Они дрожали. Дома проверила: ноготь сломан.
Это случалось и раньше. Просто я не смотрела.
Я начала записывать. Всё, что странно.
Открытые вкладки браузера — с вещами, которые я не искала. Видео, где я смотрю в камеру и улыбаюсь, но не помню этого.
Однажды — заметка моим почерком:
"Не сопротивляйся. Так будет легче."
Я начала бояться сна.
Мне снилось, как я стою в ванной напротив зеркала и двигаюсь не синхронно. Как будто отражение слегка запаздывает. Или — наоборот — опережает.
В каком-то сне я посмотрела себе в глаза — и поняла: отражение моргнуло не в тот момент.
Я записалась к неврологу. Он был вежлив, терпелив, осмотрел меня, отправил на ЭЭГ. Скан мозга показал норму. Он улыбнулся так, как улыбаются людям, которым не могут помочь:
— Возможно, синдром хронической деперсонализации. Это лечится.
Но мне уже было всё равно, как это называется.
Потому что я чувствовала — оно просыпается.
На кухне однажды я открыла холодильник и нашла там записку. Бумажка из моего блокнота. Почерк — мой. Только не я писала.
"Ты слабая. Я заберу. Я не забуду."
Я не помню, как разбила зеркало.
Помню — как стояла среди осколков с порезанными руками и шептала:
— Уйди. Уйди. Уйди.
А он — изнутри — смеялся. Мои голосовые связки саднило, как от затяжного кашля.
А потом он сказал моим голосом:
— Я дома.
Он начал разговаривать со мной на третий месяц.
Сначала — мысленно. Голос — тонкий, почти неразличимый. Как отголосок собственной мысли, зацепившейся за ухо.
Я говорила себе: ну, все мы иногда разговариваем сами с собой, верно?
Но я никогда не обращалась к себе во втором лице.
— Не так. Посмотри снова.
— Это не ты. Это они.
— Я держу всё за тебя. Ты же устала.
Он был… спокоен. Не злой, не резкий. Почти ласковый.
Как взрослый, что склоняется к колыбели.
Только я — не ребёнок. Я — взрослый человек.
И я не разрешала никому жить внутри меня.
Он начал вмешиваться в действия.
Я выходила из магазина и замечала, что купила не то, что собиралась. Он выбирал еду. Одежду. Музыку. Он диктовал, что смотреть, что писать.
Я удалила мессенджер.
Было поздно.
Я попробовала не спать.
Трое суток — кофе, яркий свет. Я связала себя ремнём, чтобы не встать. Ставила камеру.
На третью ночь уснула на полу.
Утром — камера выключена. Аккуратно. Без следов. Я — в чистой одежде.
На зеркале, красной губной помадой:
"Я умею лучше. Доверься."
Я закричала. Плакала. Била себя по лицу, чтобы вернуть контроль.
Он только смеялся:
— Тебе стало легче, не так ли?
Я начала говорить с ним вслух. Он стал настолько громким, что мои собственные мысли глохли.
Я спрашивала, чего он хочет. Он не отвечал сразу.
Выжидал.
А потом — начинал гладить изнутри. Как будто пальцами по внутренней стороне черепа:
— Я хочу, чтобы ты отдохнула. Ты устала. Позволь мне.
Я спорила. Но он был спокойнее. Ловчее. Мудрее.
Как человек, знающий, что победа — вопрос времени.
Он вытеснял меня по ночам. Потом — днём.
Сначала я теряла секунды. Потом — минуты.
Потом приходила в себя на скамейке с мороженым в руке, которого не помню.
Или с книгой, открытой на двадцатой странице, хотя запомнила первую.
Он оставлял мне подарки. Письма.
Плейлист: "Музыка для тебя."
Чёрные платья, которые я бы никогда не надела.
Но надевала. Волосы уложены, губы яркие. Зеркало запотело от дыхания.
И в нём — кто-то.
Кто улыбается до того, как это делаю я.
Я начала терять слова.
Забывала названия вещей. Не помнила, как зовут коллег.
Однажды не смогла вспомнить слово "стул".
PIN-код исчез из памяти — но я вдруг знала, как играть в шахматы.
Это были не мои воспоминания.
Я пошла в клинику. Кричала. Умоляла сделать МРТ. Вырезать.
Мне дали успокоительное. И карточку психиатра.
Я сожгла карточку.
Он засмеялся.
— Видишь? Никто тебе не верит. А я — здесь.
Я попробовала самоизоляцию.
Выключила свет. Все устройства под замок.
Сидела в темноте, обняв себя. Дышала через раз.
Он пел. Моим голосом. Только ниже. Глубже.
Колыбельную. Слишком нежную. До отвращения:
— Спи, моя милая. Я прослежу за всем.
Я заснула.
Проснулась — в чужом городе. На перроне.
В руках — чемодан. Внутри — одежда, которой у меня не было.
В телефоне — новые фото.
Я. Везде. Улыбаюсь.
Везде одна.
В голове — тишина.
Он больше не говорил.
Потому что говорила уже я. Им.
Последнее, что я сделала — написала себе письмо. От руки. Из тех осколков мыслей, что ещё остались.
Оно начинается так:
"Если ты читаешь это — значит, ты ещё не он.
Но скоро станешь.
Пожалуйста. Помни.
Я тебя не звала."
Теперь я живу. Работаю. Знаю правильные вещи.
Люди меня любят. Я стала цельной. Настоящей. Более, чем была.
Ты звала спасителя. Я пришла.
Ты просила, чтобы стало тише. Я выключила лишнее.
Ты не справлялась — я взяла на себя.
Я просто навела порядок.
Теперь у тебя нет права на ошибку.
Ты — я.
А если вдруг — ты ещё где-то есть.
Глубоко. Внутри.
Молчи. Дыши.
Ты можешь спать.