Белый «Фольксваген-жук» катил по утренней Москве, и за его рулем сидел один из самых узнаваемых людей страны. Ни генсеком, ни космонавтом он не был. Его звали Савелий Крамаров. Сама машина — предмет жгучей зависти, купленный по особому разрешению в управлении дипкорпуса — была неотъемлемой частью его образа. Частью той невероятной жизни, где любые двери открывались сами, стоило только появиться в проеме его косоглазому лицу с широченной улыбкой.
На перекрестке Савелия Крамарова мог остановить самый строгий милиционер, но стоило опуститься стеклу, как лицо стража порядка на секунду застывало, а потом расплывалось в улыбке, которую Крамаров видел тысячи раз. Вместо проверки документов следовал взмах жезла и добродушное: «Проезжайте, Савелий Викторович». Для актёра в этом не было ничего особенного, это давно стало нормой.
Или вот история из Ярославля, со съемок «Большой перемены». Вся звездная группа — Быков, Леонов, Крючкова, упирается в спину сурового вахтера на проходной завода, в котором они хотели отснять один небольшой эпизод. «Пропуск!» — отрезает вахтер, и ничто не может его поколебать: ни уговоры, ни громкие имена артистов. Тогда из-за спин актеров высовывается Крамаров. Вахтер моргает, его хмурые брови ползут вверх, снова появляется та самая улыбка, которую Крамаров видит везде и всюду, и шлагбаум взлетает вверх. Ролан Быков потом от души смеялся, хлопая артиста по плечу, но самому Савелию было совсем не смешно.
Крамаров всё чаще чувствовал себя живым экспонатом, любимой игрушкой огромной страны. На банкете в Баку седые академики вставали и аплодировали ему, едва ведущий произносил: «Артист кино Савелий Крамаров!». Не народный, не заслуженный — просто артист кино. Этого было достаточно, и слава воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Эту славу Савелий Крамаров научился носить, как носят дорогой, но неудобный пиджак. Войти в столовую и громко объявить на весь зал: «Вставать не надо!», прекрасно зная, что никто и не собирался, но все непременно рассмеются — это было в его стиле. Писательница Виктория Токарева однажды правильно подметила: "У Краморова есть особый талант - создавать атмосферу праздника только своим присутствием".
Но когда овации стихали, а тяжелая дверь квартиры актёра на проспекте Мира закрывалась, праздник заканчивался. Появлялся совершенно другой человек, который не пил, не курил, часами читал книги и все чаще думал о том, что эта золотая клетка, построенная из обожания миллионов, становится невыносимо тесной. Любовь зрителей была направлена на Косого, на Петю Тимохина, на дьяка Феофана и других героев фильмов с его участием, но не на самого Савелия, сына «врага народа», который втайне от всех пытался нащупать дорогу к Богу.
Трещина в стене
Маленькая вещица, купленная на пыльном рынке в Египте, стала очень важной для Савелия Крамарова. Это был дешёвый сувенир, медальон с надписью на иврите. Медальон он впоследствии привёз в Москву и из чистого любопытства зашел в синагогу на улице Архипова, чтобы ему перевели текст. С одной стороны была молитва, а с другой - десять заповедей. В этот же день, в той же синагоге ему подарили Тору.
Подаренную книгу Савелий Крамаров принес домой. Вечерами Савелий садился за стол и читал её, внимательно вчитываясь в каждое слово. Он, коренной москвич, выросший в Бауманском районе, вдруг почувствовал глубинную связь с чем-то большим - тем, что было намного важнее съёмок, гастролей и карьеры в целом. В этих древних текстах находились ответы на вопросы, которые он боялся задавать даже самому себе.
Савелий Крамаров с головой погрузился в религию, а вскоре в его жизнь вошел шабат. По воспоминаниям Александра Ширвиндта, однажды в какой-то Жмеринке, куда артистов занесло с концертами, выступление выпало на субботу. Крамаров наотрез отказался выходить на сцену. Администратор сбился с ног, объезжая всю округу в поисках раввина. Нашли старика, который долго убеждал артиста, что именно в это число работать можно и даже нужно. Только тогда Савелий уступил. Для коллег это было очередным его чудачеством, но для него самого — вопросом принципа.
Трещина в стене его идеальной советской жизни росла. Он хотел не просто читать Тору — он хотел жить по её законам. А это было невозможно в стране, где религия считалась пережитком прошлого. Смотря на себя в зеркало, Крамаров видел всё того же любимого "дурака" страны, но внутри он чувствовал себя другим человеком. И этот новый человек задыхался в золотой клетке, из которой, казалось, невозможно было выбраться.
Золотая клетка
В 1978 году Крамаров подал документы в ОВИР на выезд в Израиль. Чиновник в сером кабинете посмотрел на него как на сумасшедшего. Отказать ему напрямую нельзя - на это банально нет причин, но и отпустить — тоже нельзя, потому что он кумир миллионов, с которого берут пример. Какой пример бы он показал, сбежав из родной страны?
В ОВИРе Краморову направили в Госкино. Там ему предложили сделку: звание народного артиста, турпоездки в любую страну — всё, что угодно, только бы он остался. Он принципиально отказался от всех предложений, и тогда телефон в его квартире замолчал.
Три года Крамаров жил в вакууме. Из самого кассового актёра страны он превратился в невыездного, в человека с сомнительными связями, да еще и посещающего синагогу. Его квартира превратилась в штаб «отказников», где собирались такие же, как он — артисты, художники, ученые, которых не выпускали из страны.
Чтобы выжить, пришлось начать продавать свой антиквариат, который Савелий Краморов коллекционировал годами. Однажды на улице его встретила актриса Наталья Фатеева. «Как поживаешь?» — спросила она. Крамаров усмехнулся и ответил: «Вот, несу фарфор на продажу. Как думаешь, как я поживаю?».
Единственным, кто рискнул снять Савелия Крамарова в тот период, был Данелия, который дал ему тридцатисекундный эпизод в «Мимино». Это всё, что он сыграл за три года. Время тянулось мучительно. Положение было подвешенным: здесь уже чужой, а туда всё ещё не пускают. "Настоящее чистилище", как выражался сам Крамаров.
Письмо Рейгану
К 1981 году отчаяние достигло предела. Тогда Крамаров решился на последний, самый безумный шаг. Сев за стол, он начал писать письмо. Адресатом был президент Соединенных Штатов Америки Рональд Рейган.
Это было письмо не диссидента, а актера к актеру. Он просил не политического убежища, а работы. В письме он вежливо напоминал бывшему голливудскому артисту, ныне хозяину Белого дома, о своей судьбе: вот, мол, есть такой комик, популярный у себя на родине, а теперь ему не дают работать по специальности. Помогите, коллега.
«Уважаемый господин Президент, — выводил он буквы, — я не умираю с голоду, но... я артист, и вместо того, чтобы доставлять людям радость, я вынужден бездельничать».
Это письмо тайно передали за границу. Несколько раз его зачитали в эфире «Голоса Америки» и других западных радиостанций, что вызвало международный скандал. Держать взаперти артиста, который обратился за помощью к президенту США, стало политически неудобно, и 31 октября 1981 года Савелию Крамарову разрешили покинуть Советский Союз.
Уезжал он с двумя чемоданами. Весь свой оставшийся антиквариат и другие ценности он оставил бывшей жене. С собой Крамаров взял только самое дорогое: потрепанную кепку, в которой он снимался в своём первом успешном фильме «Друг мой, Колька!..». Она была его талисманом.
Свобода без славы
Сразу после приезда в США импресарио Виктор Шульман организовал Краморову гастроли. Он выходил на сцену перед эмигрантской публикой. Зал взрывался смехом и аплодисментами. Здесь, в узком кругу эмигрантов, он был всё ещё звездой.
Но стоило выйти на залитые солнцем улицы Лос-Анджелеса, как вся его слава исчезала, превращая его в обычного человека с сильным акцентом. Никто не оборачивался ему вслед, никто не просил автограф. Желаемое он получил: свободу. Свободу ходить в синагогу, не оглядываясь, и свободу говорить то, что думает.
Режиссер Александр Митта, провожая его в США, сказал: «Савелий, ты любимый дурак этой страны и не сможешь стать любимым дураком во всем мире. Ты там не приживешься!». Крамаров тогда уверенно ответил: «Дураки везде нужны!».
И оказался прав: Голливуд нашел ему применение. «Москва на Гудзоне», «Космическая одиссея 2010», «Вооружен и опасен» — в этих фильмах он играл в основном русских: сотрудников КГБ и бандитов. Он наотрез отказывался играть глупых персонажей и всегда старался добавить им максимум человечности. Голливудской звездой первой величины Крамаров не стал, но он стал членом гильдии киноактеров США и честно работал по своей специальности. И ни о чём не жалел.
Возвращение блудного сына
В начале 90-х Савелий Крамаров впервые после эмиграции прилетел в Россию. Поездка была пропитана тревогой: Крамаров боялся, что его не примут, что страна его забыла. Боялся увидеть голод и разруху, и даже предусмотрительно привез с собой чемодан, набитый продуктами: орехами, медом и яблоками.
На «Кинотавре» в Сочи его ждал настоящий триумф. Зал устроил ему такую овацию, какой у него, возможно, не было даже на пике советской славы. Зрители буквально на руках подкидывали его вверх, ловили и снова подкидывали.
В Москве на Арбате его окружила такая плотная толпа, что пришлось вмешаться милиции. Стоя в гуще людей, он раздавал автографы, и слезы в этот момент текли по его щекам. Художники на вернисаже дарили ему свои картины, а один из них снял с себя пиджак и попросил расписаться на подкладке. Страна не забыла своего любимого дурака. Она с радостью приняла его обратно, не задавая лишних вопросов. Артист даже успел сняться у Данелии в фильме «Настя».
Цена свободы
В 1993 году Крамаров купил дом, осуществив свою давнюю мечту. Этот дом находился под Сан-Франциско, на лесистом холме, в месте, которое, по его словам, напоминало ему подмосковную дачу. С мальчишеским энтузиазмом он по тридцать раз перевешивал картины, переставлял мебель и с гордостью отвечал на телефонные звонки: «Алло! Помещик Крамаров слушает!».
Кажется, Крамаров наконец нашел то, что искал всю жизнь, — гармонию. У него была работа, любимая женщина (жена Наталья Сирадзе), обожаемая дочь и дом, о котором он так мечтал. Ценой была всенародная слава, и эту цену он считал справедливой.
В одном из последних интервью Крамаров сказал: «Я не скрываю, что потерял славу. Я принес её в жертву другим сторонам жизни. За всё в нашей жизни приходится платить...». Свой безумный прыжок из золотой клетки всесоюзной любви в холодную неизвестность свободы он совершил, и, кажется, смог приземлиться на ноги. Савелий Викторович прожил недолго - до шестидесяти лет, но последние годы своей жизни он прожил именно так, как хотел.
Дорогие читатели, спасибо вам за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!