Я не знаю, когда я смогу полностью выговориться. Когда этот комок леденящего ужаса, обиды и беспомощности наконец растает и уйдет. Потому что формально – да, мне не на что жаловаться. Роды были стремительными, ребенок здоров, меня выписали на своих ногах. Но за этой сухой справкой скрывается травма, которая ноет тихой, но постоянной болью.
Решение рожать в перинатальном центре, а не в роддоме по прописке, было взвешенным. Мы с мужем готовились: договорились с главврачом, сдали все анализы для партнерских родов, собрали сумки. И вот оно, начало – мощные, нарастающие схватки. Половину этого пути я провела дома, и это было прекрасно. Муж массировал спину, теплый душ смывал напряжение, я могла ходить, лежать на мяче, есть шоколад и чувствовать себя не пациентом, а женщиной, творящей чудо. Это была свобода, поддержка и любовь.
Вся эта идиллия рухнула у порога роддома. Была суббота, вечер, чей-то день рождения. У меня – большое открытие и стремительные роды. Но меня, единственную роженицу на целом этаже, не хотели даже принимать. Дежурный персонал смотрел на меня как на досадную помеху празднику. Помог только звонок тому самому главврачу, который, впрочем, в свой выходной приезжать не стал.
Самое страшное началось внутри. Моего мужа, который так хотел быть со мной, держать за руку, чью поддержку я так ждала, – не пустили. Все наши справки, договоренности оказались пустым звуком. Когда я в очередной волне схватки попыталась позвонить ему, чтобы просто услышать его голос, у меня буквально вырвали телефон и накричали. Я осталась одна. Совершенно одна в холодном предродовом помещении.
Мне выдали фитбол, но запретили с ним что-либо делать. «Лежи и не рыпайся». Лежать на холодной кровати, сжимаясь от боли, которую уже некому было помочь перетерпеть, – это пытка. На меня кричали за то, что я не могла удержать датчик КТГ в конвульсиях схваток: «Как мы такое вклеим в твою карту, что ж ты за манда то такая!» Эти слова врезались в память острее любой боли.
Потом прокололи пузырь, и схватки пошли под аккомпанемент дикого озноба. Но физическая боль от схваток – ничто по сравнению с болью от грубых рук внутри меня. Я инстинктивно пыталась отодвинуться, «уползти» по креслу, и в ответ получила оглушительную пощечину. В тот миг я перестала быть человеком. Я стала объектом, проблемой, куском мяса, который надо поскорее обработать.
На меня орали, что я неправильно тужусь, неправильно ставлю ноги, что я смею дышать своими «не чищеными зубами» на врача. А потом началось самое страшное. Врач начала давить мне на живот. Всей тяжестью своего тела. Я задыхалась, мне казалось, что мы с ребенком сейчас сломаемся. Только потом я узнала, что это запрещенный прием Кристеллера, и поняла, как нам обоим повезло остаться живыми и невредимыми.
Зашивали меня, кажется, без всякой анестезии. И под непрекращающийся аккомпанемент: я «отвратительно родила» и еще «легко отделалась» с такими швами. Моего сына не приложили к груди. Его на секунду выложили на живот, а после всех манипуляций оставили лежать голеньким на холодном столе, в метре от меня.
Я лежала разбитая, зашитая, а мой ребенок лежал один и плакал. А за стеной гремел праздник – смех, поздравления, звон бокалов. Я звала, мои крики тонули в веселье. Никто не приходил. Отчаяние было таким всепоглощающим, что я попыталась встать, чтобы добраться до него. И в этот момент он вдруг затих. Затих и уснул. Этот внезапный звук тишины испугал меня до оцепенения больше, чем его крик. Что с ним? Почему он не плачет? Один на холодном столе… Меня била крупная дрожь, и не только от холода в родзале.
О пребывании в послеродовом отделении я даже говорить не буду. Это отдельная история унижений и равнодушия.
Недавно мы с мужем разговаривали о том, когда захотим еще одного ребенка. Лет через десять, не раньше. И я поймала себя на дикой, иррациональной мысли: я хочу родить прямо сейчас. Не затем, чтобы снова испытать это чудо материнства, а затем, чтобы «исправиться». Чтобы переписать тот ужасный сценарий. Чтобы родить так, как должно было быть: с мужем рядом, с теплым душом вместо холода и грубости, с правом дышать и тужиться так, как просит тело, с мгновением, когда тебе на грудь выкладывают твоего ребенка и ты плачешь от счастья, а не от беспомощности.
Муж спросил: «Почему ты не сказала всего этого сразу?» Не знаю. Наверное, потому что со всех сторон звучали истории про то, что «все так рожали», «меня вообще зашить забыли», «а в наше время акушерки всех материли». Моя боль на фоне этих «героических» рассказов казалась капризом, мои травмы – слабостью. В тот момент мои жалобы не были услышаны никем.
Простите за сумбур. Эти роды никому не интересны, кроме меня. Но мне нужно, чтобы кто-то наконец услышал. Услышал и сказал: «Да, это было ужасно. Ты имеешь право на эту боль. Ты имеешь право злиться». Может быть, тогда я смогу это наконец отпустить.